That's my boy!!!

      Эл всегда был щедр на проявления одобрения. С того самого момента, как появился в жизни Джастина. А было это… Уже лет двадцать назад. Услышать от него «Ты умница!», или просто «Молодец, парень!», или обыденное «Так держать, чемпион!» было чем-то естественным и только умиляло их родителей. Да, для этой истории — это важный момент. Они были братьями. Джастин был поздним, залюбленным до ужаса десятилетним сыном Барбары, которая уже отчаявшись найти свою любовь, встретила-таки ее в сорок с небольшим. Джон был спокойным, миролюбивым, немного замкнутым и очень любил свою работу. У него был старый Додж, с десяток коробок с вещами, половину из которых занимали книги, и совершенно несуразный кактус, когда тот переехал к ним с Барбарой. Решение было обоюдным: Джону так было ближе к работе, а Барбаре от его квартиры было далеко до школы, где учился Джастин. А еще у Джона был сын Леон девятнадцати лет. Вот так они и стали братьями. Собственно, именно поэтому они оказались в Сиэтле, оставив родную Дакоту семь лет назад. Но сейчас не о том.              Эл, а Леон никогда не любил своего имени из-за излишней ассоциации с животным миром, учился в колледже, что позволяло ему участвовать в жизни Джастина намного больше, чем это мог делать Джон, увлеченный своим делом до степени фанатизма. Поэтому именно Эл был тем, кто помогал делать школьнику уроки, был на его матчах по волейболу, старался разобраться с вредными мальчишками, донимающими слишком хрупкого для своего возраста парня. И именно он был тем, кто хвалил и ругал ребенка за победы и проступки. Которых было, кстати, совсем немного. Тин был примерным учеником и послушным сыном. И старался изо всех сил радовать семью. В большей степени именно сводного брата. Потому что тому единственному было хоть какое-то дело до его успехов. Мама, наконец, перестала душить сыночка ежедневными проявлениями любви, которая теперь в большей степени выражалась в подарках. Даже на походы в парк или выезд на рыбалку времени у нее теперь не хватало. Любая свободная минута уделялась мужу — Джон спустя год сделал предложение, и на двенадцатом году жизни у Джастина появился отчим, а статус сводного брата у Леона стал официальным.              С тех пор прошло два года. Постепенно ожидание похвалы превратилось в зависимость — Тин из кожи вон лез, чтобы заслужить это «молодец», или «умница». Леон к этому времени уже окончил колледж и курсы и устроился работать в полицию. Вот тогда-то и начались проблемы. Тин буквально заглядывал в рот Элу, стараясь быть на него похожим, вызвать его гордость и одобрение. А после получения заслуженной похвалы в его душе распускался настоящий сад, сердце трепетало, а улыбка могла бы посоревноваться с оскароносной. Его волнение было настолько сильным, что щеки заливал довольный румянец, а дыхание сбивалось. И причину такой реакции Джастин осознал после очередной смены брата. Это случилось за несколько недель до его четырнадцатилетия. Родители были в романтической поездке на выходные, поэтому парень насторожился, услышав шум внизу и тихий стон. Спустившись по лестнице, стараясь ступать как можно тише, он десять раз пожалел, что не вызвал полицию. В гостевой ванной кто-то был. Эл был на дежурстве, да и жил он в домике для гостей, значит к ним забрался посторонний. Услышав еще один стон и сдавленное чертыхание, в следующий момент Тин чуть не лишился сознания от страха, но в коридоре появился сгорбленный Леон. Ссадина на брови и разодранная рубашка показались подростку кадром из фильма ужасов, но дело оказалось гораздо хуже.              Оказалось, что Эл ввязался в драку. Но девушка нападавшего выпросила у молодого офицера не заявлять о случившемся. Почему Леон пошел у нее на поводу, для Джастина оказалось неважно. Он вообще не слышал почти ничего из объяснения старшего брата. Все его внимание занимали синяки, покрывавшие весь торс и спину полицейского. Тогда он впервые так пристально вглядывался в рельеф мышц, изгибы ключиц, мощную линию шеи и плеч. А когда Эл попросил его помощи в обработке ран, Тин все понял. Касаясь холодными пальцами покрасневшей, а местами и посиневшей кожи, он чувствовал, будто случайно проглотил собственное сердце, которое застряло в горле и трепыхалось в нем, вызывая вибрации. Заметив синяк, уходящий ниже линии белья, он нерешительно остановился.              — У тебя очень хорошо получается, ребенок, мне не больно. — Леон неверно трактовал заминку брата, но Джастин так и не шелохнулся. — Ты молодец, Тин, не бойся. Продолжай, мне даже приятно… — Прозвучало это как шутка, но парня словно передернуло. Он как никогда ясно осознал, что все эти реакции собственного тела — не что иное, как возбуждение. И после слов Эла оно усилилось в десятки раз. — Продолжай, — уже настойчивее произнес полицейский, и Тин не мог ослушаться.              — Пожалуйста, могу я спустить твои трусы? Там синяк… — Голос дрожал не меньше, чем руки. Липкими от мази пальцами он аккуратно оттянул резинку, но не смел сместить их ни на сантиметр, ожидая разрешения.              — Ну конечно, чемпион, делай все, что тебе нужно, — в этот момент Джастин заплакал. От нахлынувших эмоций, от пережитого страха и возбуждения, от осознания, насколько грязными чаяниями он отплатил брату за его заботу и участие. Всхлипывая, парень закончил обрабатывать налившийся синяк, ощущая отвращение к себе за то, что каждый раз прикасаясь к ягодице, его пальцы будто посылали сигнал напрямую к члену, заставляя его наливаться кровью, вызывая электрические разряды в спине. Оставив резинку трусов ниже уровня синяка, он вскочил и бросился к выходу из гостевого домика, но был остановлен мгновенно среагировавшим братом. Тот обнял его поперек груди, сильно обхватив руками.              — Эй, ну что ты, Джастин, ты чего? — он развернул подростка к себе лицом и не дал вырваться, прижимая к своей груди, — ну правда, ты отлично справился, малыш, мне уже намного лучше. Ты так тщательно обработал мои синяки, ты умница, просто молодчина. — Парня мелко трясло. Эл гладил его по спине и по голове. — Ты испугался? — Почувствовав что-то вроде кивка, он продолжил, еще сильнее прижимая к себе хрупкого и дрожащего Тина. — Все обошлось, хороший мой, я в порядке. — Джастина в этот момент затрясло еще сильнее, он сдавленно всхлипнул и яростно вырвался-таки из цепких объятий. Не глядя на брата, он вылетел из домика, не разбирая дороги.              Запершись в своей спальне, Тин рыдал, закусив угол подушки. Он чувствовал себя грязным предателем. Его в миллион раз больше угнетало даже не то, что он испытывает влечение к своему полу, а то, что единственным человеком, который пробуждал в нем это влечение, оказался его старший брат. Что он кончил от того, как услышал все это «Ты отлично справился, малыш. Ты умница. Хороший мой». И ощущение мокрого белья, холодного, липкого, давило на него, ни на секунду не давая отдышаться. Он уже тихо выл под одеялом, игнорируя стекающую слюну по подбородку и только сильнее сжимая уже мокрую наволочку зубами. Поэтому он не услышал, как ручка в его комнате дернулась, потом замок жалобно поскрипел железными внутренностями, и дверь открылась. Он чуть не подскочил от испуга, когда почувствовал чью-то руку на своей спине. Потом одеяло оказалось на полу, а мальчик снова в сильных руках полицейского.              — Джастин, ребенок. Я знаю, что сегодня перепугал тебя, но я в порядке. И я всегда буду рядом. Я очень тебя люблю и никогда не оставлю, не позволю кому-то отнять меня у тебя. Поэтому я прошу тебя, успокойся. Не могу видеть твои слезы. Ну же, будь послушным и перестань реветь. — Уже почти успокоившийся парень снова стал всхлипывать. Ощущая горячую руку на своей спине, пальцы, прослеживающие выпирающие позвонки, а главное, чувствуя надежные спокойные объятья и слушая слова брата, он снова начал возбуждаться. Но ослушаться снова не смог. Спустя несколько минут титаническим усилием воли плакать он перестал, однако не проронил ни слова.              С тех пор он замкнулся в себе, постарался как можно меньше контактировать с Леоном, исключая любую возможность остаться с ним наедине. В учебе он перестал давать отличные результаты, оставаясь средним хорошистом, несмотря на то, что уходил в школу раньше, чем мать на работу, а возвращался позже Джона. Любимый волейбол не приносил удовлетворения, а все мысли вращались вокруг того, что теперь Тин ощущал себя предателем и извращенцем. Общение со старшим братом стало скомканным и немногословным. Парень не позволял к себе прикасаться или ерошить волосы. Даже родители заметили изменившееся поведение младшего сына и планировали некую интервенцию. Но Леон взял все в свои руки.              Когда в день рождения Джастина не дождались дома, он пошел его искать. Нашел. У заброшенного завода. Парень сидел на лестнице, поджав под подбородок колени, и вспоминал. И анализировал. Их отношения с Элом никогда не были похожи на братские. С самого начала Леон вел себя скорее, как его отец, чем как брат. Никогда до этого не чувствуя в своей жизни мужской руки, он поначалу воспринимал участие Эла настороженно. Но неожиданно для самого себя в какой-то момент осознал, что ему нравится, когда его хвалят за его хорошее поведение. Даже за мелочи, которые казались незначительными, Эл широко улыбался и награждал мальчишку дополнительной порцией мороженого или внеочередным походом на качели. А за действительно серьезные достижения мальчик слышал «Я горжусь тобой, чемпион!» Парень рос, и за те четыре года, что они были семьей, Леон взял на себя все заботы о Тине, начиная от завтрака и поездки в школу, заканчивая развязанными шнурками, порванным снаряжением для волейбола или фингалом под глазом. Джастин мог спросить у брата, о чем угодно, мог чем угодно поделиться, чувствовал железный тыл за своей спиной и уверенное крепкое плечо. Если Джона он воспринимал скорее, как маминого мужа, чем отчима, то Леона скорее, как отца, чем брата. И тем хуже было признаваться себе в том, что желание к Леону не стало меньше. Само его присутствие в его жизни делало ее невыносимой. Он просто не справлялся. И подростковые фантазии с участием брата только подливали масла в огонь. Где-то между решением перевестись в школу-интернат и решением уйти из дома его и нашел Леон.              Нашел. И поговорил.              — Ребенок. Я скучаю по тебе. Чем я так тебя обидел, что ты даже видеть меня не можешь? Не перечь. Я же вижу, что не можешь. Даже сейчас в глаза не смотришь. Что мне сделать, чтобы вернуть тебя? Ну, хочешь, я уйду с работы? Я же понимаю, что это после того случая… Посмотри на меня, малыш.              И снова Тин не смог ослушаться просьбы брата. И столько тоски и боли было в его глазах, что подросток просто потерялся. Он не должен наказывать любимого брата за свои ошибки. Видеть его таким грустным было настоящим испытанием. Но рассказать правду было невозможно. Никак. Если только рассказать не все. Это было сложно, но Джастин все же решился.              — Как ты отнесешься к тому, — начал он хриплым от слез голосом, — к тому, что я… — Он тяжело вздохнул. — Нет, Эл, я не смотрю на тебя, потому что мне стыдно! — Это была правда. — Мне стыдно признаться… Я… — Он теперь смотрел прямо в глаза брату, надеясь, что тот снова спасет его. — Как ты отнесешься к тому, что я гей?        Эл облегченно выдохнул:       — Так. Ребенок. Ты не можешь знать это наверняка. Потому что тебе сегодня всего четырнадцать. Вот мне двадцать четыре. И я точно гей. Потому что уже много лет уверен в том, что девушки меня совсем не привлекают. А ты только начинаешь познавать свою сексуальность. И все может измениться. Поэтому, давай остановимся на том, что к такой новости я отнесусь нормально. Если это действительно так. — Он широко улыбнулся и солнечный теплый взгляд согрел парня впервые за эти полтора месяца. — Ну что, теперь ты позволишь себя поздравить с днем рождения? — Леон, сидевший все это время рядом с парнем на ступеньке, поднялся и протянул тому руку. Тин встал, ухватившись за предложенную ладонь, и тут же оказался в надежных руках своего брата. К которому относился как к отцу. Которого хотел. На душе было паршиво, но едва ли это можно было исправить уходом из дома. Парень сдался и отдался ощущению уюта, тепла, семьи и покоя.              — С праздником, большой парень! Пойдем, торт сам себя не съест. — Они спокойно шли к дому, когда Эл внезапно задал вопрос. — Это единственная причина, Тин? Неужели ты мог подумать, что я отвернусь от тебя только потому, что ты гей? — Парень пристыженно молчал. — Что же будет дальше? Ты решишь, что я отвернусь от своего брата за то, что у него плохие оценки? Или за то, что он больше не звезда волейбола? Тин?              Подросток порывисто обнял не ожидавшего такого жеста Эла.              — Я тоже очень тебя люблю, братик… И я просто… У меня был кризис ориентации, и вообще, я подросток. Гормональные горки, стресс от учебы… Все навалилось, Эл, но я знаю, что ты меня не оставишь. Спасибо тебе за тот разговор. Я и правда очень испугался за тебя…              Тин говорил искренне, нес буквально все, что лезло в голову, только бы не отвечать на самый первый вопрос. Потому что ответ не принес бы им обоим ничего хорошего. Нет. Это не единственная причина. Но никому об этом знать не нужно.              Проблема сильно усугубилась, когда родители переехали. Приближался двадцать пятый день рождения Леона, когда Барбаре предложили повышение. И Джон, на удивление всех, включая Леона, решил уехать с ней. Никто не ожидал от него, что он предпочтёт семью работе. Но Леон только что занял новую должность в участке, а Тин категорически отказался переходить в школу в Абердине, чтобы потом возвращаться в Мэри в Бисмарк. Учитывая хорошие отношения между братьями, родители без вопросов согласились оставить парней одних. В конце концов, Тин уже почти взрослый, а Леон слишком много трудился, чтобы сейчас начинать карьеру на новом месте.              Весь этот без малого год Тин потихоньку разбирался в себе. Он изучил кучу литературы по психологии и прочитал, наверное, миллион постов в блогах и на форумах. Сейчас его уже не пугало страшное слово «инцест», поскольку они с Леоном не были родными братьями, а тот факт, что Эл занял пустующее место сильной мужской фигуры в его жизни, а потому ассоциировался с отцом, находил вполне изученное научное объяснение. Он определился все же с тем, что девушки его не привлекают в сексуальном плане, зато каждую из его пятнадцатилетних одноклассниц, строивших глазки его брату, подвозящему его на учебу каждое утро, хотелось убить. И даже с этим чувством он разобрался. Ревность. Соперничество. Даже несмотря на то, что Леон гей, Тин ревновал. Правда, он ни разу не видел его парней, о которых если и упоминалось, то только вскользь. Эл никогда не позволял себе углубляться в эти темы. И даже одобрил парня, с которым Тин встречался несколько месяцев. И попытался поговорить о сексе, на что получил категоричный ответ: «Когда мне понадобится эта информация, я спрошу. До этого пока очень далеко». Кстати, расстались они именно из-за этого. Тин просто сказал, что пока не готов, и на этом все было кончено. Но он вынес опыт. Он не мог представить себя ни с кем, кроме Эла. Не мог даже позволить прикоснуться к себе. Они ограничивались какое-то время фроттажем, но Джастин прекрасно понимал, что даже на миллиметр не приблизился к тому, чтобы решиться на что-то большее. Не потому, что не хотел. Лето в четырнадцать, когда вокруг куча привлекательных парней в одних плавках, очень стимулировало подростковые гормоны. Но закрыв глаза, чтобы получить разрядку, он видел только одно лицо. Поэтому расставание было неизбежным. Леон же, казалось, вздохнул с облегчением, когда узнал о нем. Он конечно посочувствовал, но не увидев большого сожаления в глазах брата, успокоился. Эл до сих пор с содроганием вспоминал о тех неделях, когда они не общались. Он неосознанно опасался, что парень, появившись в жизни Джастина, отнимет все его время и внимание. Опасения не подтвердились.              Пару месяцев привыкнув жить в доме и обходиться без участия Барбары и Джона, Леон в какой-то момент осознал, что он абсолютно счастлив. Жить вот так, вдвоем с Тином, отвозить его на учебу, готовить ужин, работать. Никакой драмы.              Поскольку свой день рождения в июле он не отмечал, да и дата в двадцать пять лет не сказать, чтобы очень особенная, пятнадцатилетие брата он не мог не отметить. Поэтому середина октября, когда Эл ощутил то самое безмятежное счастье, оставила ему еще почти месяц для подготовки праздника. И получился он грандиозным. В их доме собралось, наверное, около сотни человек. Омрачило праздник только одно: Тин не уследил, и в какой-то момент на празднике появился крепкий алкоголь. К моменту, когда полицейский, не желающий мешать молодежи и тактично ушедший в гостевой домик после первого часа вечеринки, почуяв неладное, вернулся в дом, к Джастину уже приставал очень нетрезвый гость, пытающийся засунуть свой язык в сопротивляющегося именинника. Тин ожидал, что, вечно спокойный и рассудительный, Леон осадит наглеца. Но тот просто выволок его на улицу и дал по морде. Вот так просто.              — Не смей трогать моего брата! — напоследок крикнул уползающему с газона парню Эл. Но то, что ответил незнакомец, выбило из колеи обоих.              — Ладно-ладно, папочка!              Джастина будто пригвоздило к крыльцу, в голове проскользнуло несколько образов, и волна возбуждения неожиданно накрыла подростка. Он даже в мыслях не позволял себе такого обращения, хотя ночные фантазии были лишены моральных ограничений и придуманных для самого себя правил. Леона тоже накрыло.              Только этого никто не заметил. Он застыл, парализованный страхом. Однако спустя долгую минуту пришел в себя. Никто не мог узнать. Никто не знал. Это просто фигура речи. Ободряюще улыбнувшись Тину, он хлопнул его по плечу:              — Все путем, ребенок? — получив скованную улыбку и кивок, он успокоился и больше вечеринки не покидал, чем подпортил планы нескольких ребят накачаться под завязку. Утром те ему были даже благодарны.              Конец всему пришел на декабрьском финальном матче. С этого момента жизнь Леона изменилась навсегда.              Имя Джастина звучало часто — тот явно был в ударе. От него так и перло какой-то нервной, дикой энергией, и казалось, что после каждого принесенного им очка ее становится больше, будто он не расходует ее, а наоборот, поглощает. Именно так все выглядело со стороны, хотя изнутри ситуация была совершенно иной. Виной такому странному поведению был Эл. Точнее, плакат в его руках, который взлетал высоко вверх после каждого забитого противникам мяча. «That’smyboy!!!» было написано на плакате. И эта фраза вводила Тина в совершенно неадекватное состояние. На самом деле Эл нечасто называл его малышом или мальчиком. За что парень был в тайне ему благодарен, потому что, если бы именно это было любимым обращением Эла к нему, он просто сошел бы с ума. С точно таким же плакатом на других трибунах сидело несколько родителей игроков команды противника, но в его школе такой был только у Эла.              Тин старался не смотреть на свои трибуны, но было не важно, видит он эти слова или нет. Он и так знал, что черным по белому написано, и эти слова будто звучали в его голове голосом Леона: «ЭТО МОЙ МАЛЬЧИК». Все время, пока разыгрывался мяч, он шептал: «Это мой мальчик». Каждый раз, когда он попадал в руки Джастина, голос пел: «Это мо-ой мальчик». Возбуждение достигло того пика, когда только огромные форменные шорты и длинная майка скрывали полностью налитый, ноющий член. Воображение подкидывало картинки, в которых Эл шептал бы ему эти слова на ухо, а память услужливо рисовала, как хорошо, когда его руки гладят спину, прослеживая позвонки. Каким образом он оставался в игре, сосредотачивая свое внимание на происходящем на площадке, он и сам не помнил. Но когда они с разгромным счетом победили, он очень четко осознавал, что домой ему нельзя. Иначе проблем не избежать, и он обязательно сделает какую-нибудь глупость. Поэтому он поехал делать глупости в другое место. Команда праздновала победу. Это был последний матч в семестре, а значит ни один тренер не остановит парней от того, чтобы оторваться и отметить выигрыш.              Домой он явился после часа. Не предупредив брата, что не будет дома к одиннадцати, не сказав, что будет пить… Впервые в жизни. Нет, Эл не запрещал ему алкоголь в разумных пределах, но у них был уговор. Если он в компании, где ребята развлекаются выпивкой, Тин бросает смс с местом, где они отдыхают. На всякий… И Джастин, нуждающийся в одобрении своего брата, ни разу в жизни не напивался. Но не в этот раз.              Парню казалось, что он двигается тихо, как ниндзя, и прошмыгнуть в свою комнату не составит труда. Естественно, он упустил момент, как оказался прижатым спиной к стене, а перед его лицом появилось рассерженное и обеспокоенное лицо Леона.              — Боже, Джастин! В каком ты виде?! Что произошло? Тебя кто-то обидел? — После получения отрицательного безмолвного ответа все беспокойство ушло из выражения лица Эла. Он вздохнул. — Ты всегда был таким послушным, таким хорошим мальчиком. Мне никогда не приходилось тебя сурово наказывать. Почему ты себя так отвратительно повел сегодня? Не предупредил, что задержишься. Не написал смс о том, что будешь пить. Как ты добрался домой?              — Пешком, — прохрипел парень, понимая, что тормоза срывает окончательно, что его самоконтроль ловит последние секунды, прежде чем уйти, не прощаясь. В нескольких невинных фразах Эл будто нарочно собрал все, что сводило парня с ума.              — Один? Через весь город? Не зря я волновался. Ты думаешь, если ты великолепно проявил себя на площадке и буквально вытянул всю игру, то тебе можно так плохо себя вести? Ты будешь наказан! — Это стало последней каплей — в памяти всплыло белое пятно с черными словами «That’smyboy!!!» И подростка понесло. Фразы о том, что он великолепно проявил себя, был хорошим мальчиком, но сейчас заслужил наказание, напрочь убили его намерение не делать глупостей дома.              — Да, папочка, — чуть слышно выдохнул Тин, и тело, придавливающее его к стене и заставляющее стоять ровно, напряглось и шарахнулось от него. Остались только руки.              — Что ты сказал?              — Да, папочка, — уже громче повторил парень и облизал губы, — я был плохим мальчиком сегодня, и я заслужил наказание. Я сделаю все, что ты скажешь, — на этих словах он стал съезжать вниз по стене, пользуясь образовавшимся между телами расстоянием, и руки Эла почему-то его не удерживали, — сделаю все, что нужно, чтобы исправиться и снова стать хорошим мальчиком для тебя.              — Что ты делаешь? — в панике прохрипел Леон и напряг руки в надежде, что успеет остановить парня, пока тот не окажется перед ним на коленях. — Что ты несешь?!              — Я хочу попросить прощения и искупить свою вину, папочка. — Тин уже широко раздвинул ноги, чтобы спуститься до самого пола в таком стесненном положении, и уперся коленями в пол по обе стороны от босых ступней Эла. Глаза же его не отрывались от удивленных и недоверчивых глаз брата. — Прости, что заставил волноваться и не предупредил, что задержусь. — Его пальцы уже проворно расстегивали болты на джинсах, что было удивительно с учетом количества выпитого. Он словно пожирал взглядом Леона, стараясь не упустить ни одной эмоции. — Скажи, что мне сделать, чтобы ты простил меня, папочка? Что мне сделать, чтобы снова стать хорошим мальчиком? Чтобы ты похвалил меня? Чтобы дотронулся до меня? — когда пальцы расстегнули третий болт парень подавился словами. Под джинсами подушечки пальцев ощущали покалывание от дорожки волосков и нежность кожи уже напряженного члена. Никакого намека на белье. Рот парня наполнился слюной, и он беспомощно уставился на мужчину, пытаясь собрать в кучу мысли, ощущения, желания и слова, переполняющие голову. — Папочка?! — В этом слове прозвучало столько всего, от отчаяния до удивления и просьбы, что Леон отмер от своего оцепенения и сделал шаг назад, разрывая зрительный контакт.              — Поднимайся и иди в свою комнату. О твоем наказании мы поговорим завтра. Сегодня ты слишком пьян и несешь какой-то бред. — Такого тона от Леона Тин еще ни разу в жизни не слышал: потерянный и какой-то полумертвый голос будто не принадлежал его брату. Но ослушаться он не смел, и с третьей попытки все же встал на обе ноги. Не стесняясь поправил член у себя в штанах, несдержанно простонав, когда закрывал головку крайней плотью, чтобы та так не терлась о грубую ткань, и медленно пошел вверх по лестнице, где были их с Леоном спальни. Хотел было проигнорировать ванную, но в душе дрочить проще, чем в постели, а заснуть с таким стояком он не сможет, даже учитывая опьянение, шок от собственной дерзости и усталость от игры. Дойдя, наконец, до своей комнаты, он обнаружил стакан с водой и таблетку, заботливо подготовленную старшим братом, и расстеленную кровать.              — Боже, Эл, я люблю тебя! — громко и с глубоким удовлетворением сказал Тин, чтобы через минуту уже рухнуть на простыни прямо в полотенце, не озаботившись тем, чтобы вытереться и нырнуть под одеяло. Он уснул мгновенно. Через несколько минут в углу его комнаты дернулась тень. Она подошла к кровати и медленно прошептала голосом Леона:              — Детка, что ты делаешь со мной? — Он аккуратно вытер спину парня, перевернул его, промокнул шею и волосы, потом укрыл одеялом.              Ночь выдалась бессонной. Не первая в его жизни, причиной которой стал Тин. Но одна из многих, которые будут преследовать его ближайшее время. На смену он ушел вымотанный, уставший и нервный. Придумать наказание парню не удалось, поскольку, как только Эл начинал думать о приемлемых вариантах, фантазия предоставляла весь спектр неприемлемых. Сразу после смены ярким воскресным утром он уехал в небольшую поездку, которая была запланирована через две недели. Но события после игры выбили его из колеи, поэтому пришлось перенести ежемесячный визит на более раннее время.              Они не общались до самого понедельника, когда Эл привычно разбудил Джастина в школу, накормил завтраком и отвез на уроки. Молчание затягивалось, у подростка был примерно миллион вопросов, но он не осмеливался их задать, а мужчина не знал, как начать разговор и не хотел задерживать парня перед занятиями.              — Так, это и есть мое наказание? — все же выпалил парень перед тем, как выйти из машины. — Ты теперь не разговариваешь со мной? Я волновался, когда ты не вернулся домой с работы. Я звонил в больницу! А потом в морг! Потому что в офисе сказали, что ты благополучно завершил службу! Ты не ночевал дома! Я уже подумал о самом худшем! Может хватит меня игнорировать?              — Ты думал, что я пострадал или умер? — Эл невольно испытал чувство вины. Он и правда не написал ни строчки брату, поступив тем самым, как сам Тин, но причины были другие. Он просто не знал, как себя с ним вести после всего того, что малыш наболтал ему ночью. Не был уверен, помнит ли тот всю ту чепуху, что нес по пьяни. И не знал, стоит ли ему об этом рассказывать.              — Что? Нет! Я думал, что ты уехал к родителям и оставил меня одного! — школьник злобно глянул на брата и выскочил из машины. Леон, наплевав на то, что он в форме, на то, что опаздывает и сам, и заставляет опоздать Джастина, на то, что заведенное авто стоит в неположенном месте, сорвался вслед за ним. Каким бы шустрым не был Тин, Эл все же догнал его уже почти у самых дверей. Так же, как и в прошлый раз, обнял его со спины, чтобы потом перевернуть и заставить посмотреть себе в глаза. Почему-то сейчас было кристально ясно, какие слова должны прозвучать, и как себя вести.              — Малыш, ты помнишь, что я говорил тебе тогда, после небольшой драки? Я никогда, слышишь, никогда не оставлю тебя. И буду рядом всегда, когда буду нужен. Даже если ты будешь меня отталкивать всякими глупостями, я всегда буду твоим старшим братом, и всегда буду на твоей стороне. — Он увидел отклик в глазах Джастина, которые светились болью, и горечью, и обидой. — Прости меня. Я просто не подумал, что поступаю так же, как ты. Возраст, знаешь ли, не панацея от глупости. Я был не прав. — Почувствовав, что Тин расслабился в его руках и сильнее притерся щекой к его груди, он продолжил. — А твое наказание будет в другом. Вечером обсудим. — Услышав сдерживаемое шипение, он чуть отстранился и с недовольством посмотрел на царапину на щеке парня, возникшую от того, что Тин слишком сильно прижался к его значку. — Ну зачем ты так? Ты же поранился… Так, сначала в медкабинет. А потом на уроки. Я заберу тебя.              Вечером они поговорили. Домашний арест на два месяца, запрет на приглашение друзей домой, вся работа по дому и поддержание уровня оценок на максимуме. Вот на таком наказании они сошлись. Однако наказанием это стало не только для Тина.              Леон тогда так и не смог понять, помнит ли младший брат о том, какую чушь нес ночью. Но судя по его поведению, память отшибло ему начисто. Сам Эл тоже ни словом не обмолвился о ночном рандеву у лестницы. Спустя время он смеялся над собой, как над последним олухом, но простое решение для него сейчас было слишком привлекательным, чтобы включить мозги и хорошенько все проанализировать. Еще полицейский называется. Если Тин помнил о наказании, то точно помнил и все остальное. И дошло это до Леона спустя долгие и мучительные месяцы.              Джастин отбывал наказание как примерный ребенок. Он вел себя идеально, настолько, что просто не к чему было придраться. Но это не было чем-то необычным. В конце концов, он всегда был хорошим мальчиком. Вот только сейчас он постоянно искал этому подтверждение. «Как я справился, …?», «Вкусно получилось, …?», «Я набрал лучший балл, …!» И еще тысяча таких фраз. И каждый раз Леону казалось, что Тин нарочно говорит так, будто придерживает последнее слово. Будто должно было прозвучать что-то еще, кроме «Я снова был первым на тренировке…». Будто там не хватает еще одного слова. Иногда казалось даже, что он произносит его про себя и шепотом. Эл списывал это на собственную паранойю. Так же, как и новую привычку брата выходить из душа в одном полотенце, а еще новую привычку спрашивать разрешения на почти любое действие. Он даже подслушал (случайно) разговор с одноклассником по скайпу, раз уж ему никого нельзя было приводить домой. Тин собирался на тренировку, болтая обо все на свете.              — Да, представляешь, в следующий раз просто напишу оба варианта решения. Чтобы у него даже шанса не было поставить мне «А» с минусом! Вот блин…              Послышался дикий смех из динамиков:              — Ты просто умора! Как можно облиться газировкой из пустой банки?!              — Что ты ржешь? Это были последние трусы! У нас стирка завтра! — Смех только стал громче. — Эл! — раздалось на весь дом. — Можно мне взять твое белье, пожалуйста!              Чтобы не выдать своего присутствия, мужчина помолчал немного, а потом вышел из ванной:              — Чего ты так кричишь? Ты что-то хотел?              — Да. Можно мне взять твое белье, пожалуйста?              — Бери, конечно, но на выходных поедем в торговый центр. Купим тебе «недельку»… — Эл усмехнулся, сделав это шуткой, и медленно спустился вниз по лестнице.              — Странно вы с ним общаетесь. Он что, тиран, что ли?              — В смысле?              — Ну, когда мне что-то нужно взять у брата или родителей, я, конечно, как бы спрашиваю, но по факту, просто говорю. Ну типа: «Я доем твой сэндвич?», или «Я возьму ключи от машины?»…              — Ну-ну, — скептически поднял бровь Тин, возвращаясь в комнату уже в чистых боксерах.              — Ладно, может про машину я загнул, но я не спрашиваю позволения лет с десяти…              Джастин пожал плечами и просто сказал, что у них так принято, но Эл зацепился за этот момент, и он стал первым толчком к тому, чтобы засомневаться в мотивах брата. Леон никогда не настаивал на таком обращении, это Тин был тем, кто выбрал подобную форму.              Дальше — больше. «Тебе нравится, как я отбываю свое наказание?» — когда парень моет пол в очень компрометирующей позе, «Могу я постирать твои вещи?» — когда мужчина снимает белье в ванной перед тем, как стать под струи воды, «Постой, я не закончил с твоими ботинками» — когда они уже на полицейском, который и так последние недели на взводе. Вот тогда-то, глядя на то, как парень раздвигает ноги и опускает колени рядом с ботинками, которые собирается начистить прямо на их владельце, до Леона дошло, что паршивец отлично помнит, что произошло той ночью, и отлично помнит, как отреагировал на его действия Эл. И то, что воспринималось, как случайность или совпадение, на самом деле провокация. И ему бы разозлиться, вот только захотелось той же монетой отплатить нахалу. О другом, совершенно очевидном совпадении, полицейскому совершенно не подумалось.              В оставшиеся две недели наказания Эл стал изводить младшего брата его же методами. Значит, ему нравится играть в папочку… «Что ж, поиграем, я тоже знаю правила игры», — подумал Леон, совершенно не задумываясь о последствиях.              В следующий раз, когда Тин как обычно отчитался, что заработал высший бал, вместо привычно звучащего «молодец», парень почувствовал, как его потрепали по голове:              — Молодец, хороший мальчик…              Мужчина вышел из кухни, где, задохнувшись и покраснев до корней волос, остался Тин.              Теперь их общение стало не просто провокационным. Только, если Эл умел держать себя в руках, то Джастин, впервые столкнувшись с таким очевидным соблазном, ходил с постоянным стояком и румянцем. Пару раз в магазине у него даже спросили, не заболел ли он.«Хочешь мороженого, малыш?», «Погоди, у тебя шнурок развязался, я завяжу!», «Я разрешу тебе выбрать кино, если ты заслужишь «А» на контрольной». И то, что выбивало из колеи мгновенно и надолго, чем Эл пользовался всего несколько раз в эти недели: «Мальчик мой…» Джастин никогда с первого раза не слышал, что звучало после этой фразы. Он, извиняясь, краснея и запинаясь, просил повторить, когда мозги снова начинали шевелиться.              Однако за все два месяца домашнего ареста, который закончился в начале февраля, Тин ни разу так и не сломал границу со словом. Хотя Эл мог бы поклясться, что несколько раз ему не просто послышалось произнесенное шепотом запретное.              Четырнадцатого февраля Тин вернулся из школы взбудораженным и немного нервным.              — Что случилось, малыш? — Несмотря на окончание наказания и домашнего ареста, изменившийся стиль общения между братьями сохранился. Тин даже почти научился сдерживать подступающее возбуждение, но не тогда, когда Эл так близко.              — Помнишь, я обещал, что спрошу у тебя, когда мне понадобится помощь? Так вот. Я встречаюсь кое с кем, и думаю, готов к большему…              — И с каких это пор у тебя появился парень? — в этот момент Эл осознал, наконец, весь масштаб катастрофы.              — С сегодняшних! Ну, сегодня день святого Валентина, и как бы мне предложили… Ну, короче, у меня теперь есть парень, мы целовались, и мм… трогали друг друга через одежду… И я… Кажется… Хочу больше… — И что-то должно было насторожить мужчину, например, хитрый прищур младшего брата, но Леон был слишком ошарашен и ошеломлен. Даже не новостью, а осознанием последствий их не такой уж невинной «игры».              — Хорошо. И чего именно ты хочешь? — Эл все еще обдумывал ситуацию, поэтому даже не уточнил личность бойфренда своего пятнадцатилетнего брата. И задал вопрос, который больше всего его интересовал.              — Не знаю, я думал ты мне расскажешь… — парень опустил глаза.              — Думаю, начать лучше всего с минета. Ты сам хочешь его сделать своему ээ... парню? Или ты хочешь его получить? Вообще, считается, что получает минет тот, кто будет снизу. Так удобнее перейти к подготовке партнера и…              — Получить, — почти прохрипел Джастин, заливаясь краской. — Я хочу быть принимающим.              Леон только кивнул. Сказать что-то было выше его сил. Но он спустя несколько минут все же продолжил.              — Ты же понимаешь, что еще очень рано для секса? Ты еще очень юн… И тебе стоит подождать того партнера, которому ты будешь доверять достаточно. Потому что доверить подготовку своего тела первому встречному — это обречь себя на боль, а возможно и на серьезные травмы… Поэтому если ты планируешь все-таки заняться сексом с проникновением, но партнер тоже не опытен или ты ему не слишком доверяешь, то тебе лучше подготовиться самому. Хотя я снова говорю тебе, что ты еще не готов к такому. Но вряд ли я смогу удержать тебя, если ты захочешь получить этот опыт.              — Да-да-да, я понимаю, но раз уж мы начали этот разговор, давай избавим себя от необходимости проходить все это повторно. Так… Ты расскажешь мне, как правильно себя подготовить?              И Леон рассказал. Так подробно и тщательно, как смог. Отвечая на вопросы, пытаясь теоретизировать то, что он узнавал сам только на практике. Естественно, ночь снова была бессонная, да и во время разговора Эл пару раз чуть не сорвался в ванную. Казалось, что Тин собирается тут же все это проверить на деле и потом спросить, правильно ли он все понял, и как он справился. И звуки слышались всякие из его спальни… В общем, Леон с трудом пережил этот разговор.              И едва не сошел с ума, когда утром за завтраком Тин задал еще один вопрос. И еще один.              — А как лучше, сначала ввести один палец на всю глубину, а потом добавить второй и постепенно третий? Или сначала растянуться на одну фалангу с несколькими пальцами, а потом углубить проникновение? — В этот раз Леону пришлось отлучиться в ванную, чтобы снять напряжение сразу после прозвучавшего вопроса. Что не осталось незамеченным.              Спустя всего несколько недель, когда весна только начала радовать теплыми днями, выходя из ванной, Эл снова услышал разговор своего брата с одноклассником. Хотел было подогнать школьника, чтобы не опоздать в школу, когда замер, так и не дойдя до его чуть приоткрытой двери:              — Когда Эл засовывает в меня три пальца, я не знаю, куда двигаться, то ли насадиться поглубже, то ли уйти от проникновения. Это такое странное чувство… Но я не думаю, что с девушками так же… Может, у тебя просто слишком большой для нее?              Оглохнув от сильно стучащего в ушах сердца, Леон пару минут просто стоял под дверью. Даже не заметил, как она распахнулась перед его носом.              — Доброе утро… — И опять эта восходящая интонация, которая в голове Эла уже давно превращалась в то, что так хотелось услышать. — Ты чего здесь? Можно мне принять душ?              Эл отмер.              — О ком ты сейчас разговаривал? — вопрос прозвучал раньше, чем мужчина мог смутиться того, что его застали за подслушиванием.              — Что? А! Эллиот, мой парень, помнишь, я говорил тебе о нем? — Тин пожал плечами и повторил свой вопрос: — Эл, можно мне пройти в ванную? Пожалуйста?              — Да, можешь идти. — Все еще взбудораженный ситуацией, Леон просто не мог взять себя в руки весь день. Постоянно слышал, как Джастин снова и снова повторяет: «когда Эл засовывает в меня три пальца…» С этим нужно было что-то делать.              Но к середине апреля, судя по вопросам, которые примерно раз в неделю задавал Тин, Элу стало очевидно, что если парень и был, то исключительно воображаемый. Фамилию его малыш ему не называл, а вопросы так или иначе показывали определенную неопытность Джастина. Вот тогда-то Эл, уже миллион раз продумывавший варианты развития событий, понял, наконец, то самое очевидное совпадение. И понял, что все просто не может больше так продолжаться. Он сойдет с ума, если что-то не предпринять, но идея возобновить заброшенные с момента начала «игры» встречи нашла полнейшее отторжение в душе. И он решился рассказать своему младшему брату постыдную правду. Которая их отношения может изменить навсегда.              Но не успел.              На пасхальные праздники к ним собирались приехать родители, поэтому парни закупались продуктами для застолья. Внезапно ниоткуда появился молодой человек, который совершенно бесстыдно повис на Леоне и негромко, но достаточно, чтобы Тин услышал, заговорил:              — Привет, папочка, вижу, ты нашел себе нового мальчика, раз совсем забыл свою детку… И игру с ним ты вывел за пределы квартирки, да?              Оторвавшись от мужчины, он обратился напрямую к Джастину:              — А он тоже шепчет тебе на ушко «Юный, детка, мальчик мой, ты так хорош для меня…», когда втрахивает тебя в матрас? Странный кинк, правда?              Парень оправился от шока быстрее, чем мог подумать Эл, который хотел уже отправить хастлера подальше, когда Тин ответил:              — Да, только я и есть его детка. Тин — это мое имя. А оригинал всегда лучше подделки. — Застывший паренек не смог проронить ни слова, и Джастин продолжил: — Ты мешаешь пройти… — Он взял Леона за руку, и уже обходя незнакомца спросил: — Могу я получить свое мороженое, папочка?              Эл среагировал на автомате:              — Конечно, малыш!              Но он очень четко понимал, что только что он потерял шанс на то, чтобы объясниться. Отвлекшись буквально на несколько секунд, он не заметил, как Джастин отпустил его руку и ушел. Подавив приступ тошноты от осознания, что его мальчик, возможно, навсегда возненавидел его, Леон, оставив тележку с продуктами, бросился на поиски. За прошедшие полчаса он успел понапридумывать самые страшные варианты развития событий. Но Тин нашелся дома.              — Значит, "папочка"?              — Тин, я все объясню…              — Не называй меня так! Как давно, Эл?              — Джастин… — Эл покачал головой, пытаясь все же найти способ построить разговор иначе. Но наткнулся на упрямый и какой-то жестоко болезненный взрослый взгляд и сдался. — Я всегда был серьезным ребенком. С Джоном по-другому и не могло быть. Мне всегда не хватало чего-то, но пришел я к этому неожиданно. Ты… Ты всегда был таким послушным… Тебе так нравилась моя похвала... В какой-то момент я понял, что именно со мной не так.              — Как давно ты трахал свою детку, называя моим именем? Как долго?              — Малыш, это просто шлюха… Я платил ему за услуги, какая…              — Как долго, Леон? — Первые два слова сопровождались сильными ударами ладошки по столу, поэтому имя, прозвучавшее в тишине, показалось каким-то неправильно-жестким.              — Пожалуйста, давай не будем…              — Не будем что? Это простой вопрос!              Эл вздохнул.              — Два года. — Сиплым, тихим голосом почти прошептал мужчина. — Я был так счастлив, что у меня появился младший брат, я так радовался возможности, наконец, любить кого-то и заботиться, и… Помнишь то Рождество, когда ты в первый раз прибежал ко мне в домик? Ты запрыгнул в мою кровать и разбудил меня, чтобы поблагодарить за подарок? Обнимал меня, случайно терся о мой стояк под одеялом и не прекращал бормотать восторженные благодарности? Ты светился от счастья, и я, спросонья, не до конца соображая, что говорю, ответил, что ты был таким хорошим мальчиком весь год, вел себя, как послушный ребенок, и конечно заслужил награду за такое примерное поведение. Когда ты убежал смотреть на подарки родителей, я сквозь дрему решил справиться с утренним стояком. В общем, я кончал, вспоминая, как нахваливаю тебя, взъерошивая волосы на твоей голове. Я понял, что натворил только, когда отдышался после оргазма. Я ненавидел себя, Джастин, я пытался от этого избавиться. Тебе только исполнилось тринадцать! Я чувствовал себя педофилом, грязным извращенцем… Пытался быть тебе хорошим братом, но в очередной раз, когда ты напрашивался на мое одобрение, я думал о том, что произошло. Тогда я решил уехать, совсем. Но в соседнем городе наткнулся на этого парня. Заплатил ему, трахнул, а утром понял, что, когда яички не давят на мозги, я вполне неплохо справляюсь с должностью старшего брата. Что я получаю столько счастья от твоего радостного «Я ответил первее всех!», и что дарю тебе это счастье, когда треплю волосы и отвечаю «Так держать, чемпион!» И это намного важнее, и я не могу лишить тебя этого. И что я должен справиться со своей проблемой, чтобы ты был счастлив. Поэтому я раз в месяц уезжал, чтобы снять напряжение… Он видимо обиделся, когда я перестал назначать встречи… — Все это время Эл не смотрел на парня, пытаясь не сбиться со своей отповеди. Он не знал, что еще сказать. Тишина затянулась. — Пожалуйста, не молчи. — Он все еще не мог посмотреть на брата. И в ответ услышал, как хлопнула дверь его комнаты.              Во время праздничного ужина братья общались друг с другом исключительно по необходимости и обращались по полным именам. Родители не могли не заметить такого изменения, но на прозвучавший вопрос Эл не знал, что ответить, а Тин просто выдавил:              — Мы просто повзрослели. Мне уже не тринадцать.              Эл не знал, куда себя деть. Ему не хватало его брата. Не хватало благодарных взглядов и радостных улыбок. Но Тин почти не появлялся дома, у него появился настоящий на этот раз парень, который теперь отвозил его в школу и домой. Он выглядел полной противоположностью Леона: низкий, угловатый, белобрысый. Совершенно обычный подросток. Именно такой парень и нужен его мальчику. Но сердце болезненно сжималось, если они целовались на диване, когда Эл возвращался со смены, или, когда из-за всегда плотно теперь закрытой двери слышались тихие стоны.              Полицейский не мог найти в себе мужества, чтобы попытаться поговорить и наладить отношения. Смешно, но он боялся подростка. Его реакции на попытку помириться. Тин же не проявлял вообще никакой инициативы. Зато теперь стало очевидно, что провокаций со стороны младшего было намного больше, чем казалось. Подслушать разговор по скайпу на самом деле было нереально, если Тин этого не хотел, выходил из ванной он полностью одетым, и ограничивался фразами: «Я буду в десять», «Оценки в порядке», чтобы минимизировать их общение и подчеркнуть, что не нуждается больше в постоянном одобрении. Так прошел последний месяц учебы, и в своей новой манере Джастин сообщил брату, что будет поздно, потому что сегодня они отмечают с одноклассниками окончание учебного семестра.              И Леон совершенно глупо напился. Он сам все разрушил. Ведь, если бы у него хватило смелости самому все рассказать своему мальчику, пока они еще «играли», все сложилось бы иначе. А он поступил трусливо и эгоистично. Ведь не только ему был нужен его послушный, прилежный малыш. Его мальчик также сильно нуждался в папочке, который похвалит и накажет, когда нужно. Именно об этом совпадении он совершенно не подумал, когда впервые узнал о такой необычной тяге Джастина.              Когда Тин не появился дома в час ночи, Эл не выдержал. Подросток не снимал трубку и не отвечал на сообщения. А алкоголь в голове был плохим советчиком. Приехав к месту сбора молодежи, полицейский переполошил всех еще оставшихся на ногах ребят. Но Тина среди них не было. Побродив немного между сидящих у костра парочек, он углубился в парк. Минут через семь быстрой ходьбы он услышал голоса и стоны:              — Пож-жайлуйста, Джа-асти-ин, мне нужно больше! Ну, пожалуйста… — Язык у парня заплетался, но было непонятно, от алкоголя или от страсти.              — Прости, Мик, я могу только так. Только пальцами, мы ведь уже говорили об этом.              Теперь Эл подошел достаточно близко, чтобы видеть, как на расстеленном одеяле, укрытый от посторонних глаз густым кустарником, лежал белобрысый, отклячив зад кверху и спрятав лицо в руках, а рядом сидел его Тин и пальцами трахал своего парня.              — Ты обещал мне, Джастин! Мне нужно это, так нужно!              — Я не могу, Мик, ты же знаешь. Я просто не могу тебя ээ. Ты отличный парень, — в этот момент он достал пальцы и по парку раздался разочарованный и требовательный стон, — я не должен был тратить твое время.              — Не смей останавливаться! Ты обещал! — От гнева парень тут же перешел к увещеваниям. — Ну пожалуйста, пожалуйста, я сам не смогу, ну помоги, мне так нужно кончить, я так хочу кончить…              Джастин растерянно и виновато смотрел на Мика, поэтому заметил движение слишком поздно. Но Эл приложил палец к губам, призывая к молчанию, и бесшумно опустился на покрывало. Потом взял Тина за руку и поднес его пальцы к уже растянутому отверстию. Он двигал его рукой, имитируя фрикции, а потом показал свободной рукой, как нужно согнуть пальцы. Почему подросток так безропотно подчинился было непонятно, но Эл и не думал сейчас об этом, потому что держать в ладони его руку, просто быть рядом было слишком хорошо для одурманенного алкоголем мозга. Спустя всего несколько движений стонущий подросток кончил, а Эл убрался с покрывала.              — Спасибо, Джастин, это было… - Пару глубоких вдохов видимо должны были заменить определение. - Ну, теперь моя очередь?              — Не надо, Мик, я в порядке.              — Не-ет! Я тоже тебя, ну… — послышалась возня, и Эл опять взглянул на гнездышко, устроенное именно для такого рода занятий. Мик пытался подмять под себя его малыша, а тот выворачивался.              — Я не хочу, Мик, ты пьян, тебе нужно проспаться!              — А вот это уже не важно! — неожиданно ловким движением парень закрутил руку Тина за спину и придавил коленом, другая же рука уже стягивала шорты. В следующее мгновение он оказался откинутым далеко за пределы уютного уголка, окруженного кустарником. А Джастина подхватили под локоть и потащили из парка. Тот фыркал, и пытался вырваться, на ходу натягивая штаны, но Эл на глазах у почти спящих подростков схватил его за шею и прижал к себе так сильно, что тот еле дышал. Глаза мужчины странно блестели, поэтому Тин не решился сопротивляться, когда его буквально забросили на переднее сиденье и увезли домой.              А вот дома парня ждал огромный сюрприз. Он никак не ожидал, что, пока нерадивый школьник принимал душ, почти протрезвевший от собственной дерзости Леон решится, наконец, сделать шаг и встретит его в дверях ванной.              — Прости меня, мальчик мой. Прости. Если есть хоть что-то в этом мире, что я могу сделать, чтобы искупить свою вину, только скажи. — Тот молчал, не до конца понимая, как ему себя вести. Он ни разу не видел настолько взволнованного брата, не знал, как он отреагирует на отказ или наоборот согласие, да и тот факт, что ему не во что было одеться и сейчас только бедра были прикрыты полотенцем, не привносил уверенности в себе. Эл расценил молчание по-своему. Он прикоснулся к щеке парня тыльной стороной ладони, и прошептал: — Ты безупречен, Тин. Ты всегда был безупречным. — Медленно опускаясь перед ним на колени, он продолжал говорить: — Ты всегда был таким хорошим мальчиком, таким послушным, внимательным, нежным. Ты всегда радовал своего папочку отличным поведением, оценками. А папочка тебя подвел. Тебе всего пятнадцать, малыш, но тебе нужны были моя забота и любовь. А я подвел тебя. — Уже стоя на коленях перед Джастином, мужчина смотрел в его глаза, сильно запрокинув голову и сжимая в руках его ладони. Он поднес их к губам и поцеловал каждую. — Ты взрослеешь, ребенок, а я не был рядом, чтобы помочь. Позволь мне загладить свою вину, ты прав, тебе уже не тринадцать, тебе нужно больше, чем просто погладить по голове и назвать чемпионом, я вижу это сейчас, и я понимаю, что я должен был позаботиться о тебе раньше. Я был не прав. Ты простишь меня?              Джастин ненавидел себя за то, что под полотенцем у него уже почти полностью встал. Жгучая обида за самого себя, за то, что все то время, когда он считал себя предающим и извращающим их отношения с братом, тот чувствовал то же самое, не отпускала его все эти недели. И все равно он готов был простить Эла за молчание о таком важном. Он понимал его отчасти, ведь сам испытал тот же стыд и отвращение к себе, что и коленопреклонный мужчина перед ним. А еще Тин признавал, что до безумия скучал. Он так нуждался в молчаливом одобрении, в уверенном, жестком прикосновении к спине, в теплой и ободряющей улыбке. Он нуждался в своем папочке, в той константе, которая была в его жизни вот уже пять лет. И пусть до их неосторожной «игры» это было не так очевидно, и никто из них не называл в открытую вещи своими именами, но они были друг у друга. У него Эл, а у Эла он сам. Обманываться смысла не было.              — Ты так нужен мне, мой мальчик! Тин, хороший мой, мне так нужна твоя любовь, твое тепло, скажи мне, что все еще любишь своего папочку, скажи, что я нужен тебе, малыш!              Джастин молча потянул руку Эла к полотенцу, где уже немного выступал его член под тканью. Он приложил ладонь мужчины к махровой тряпке, чуть сжимая через нее свое возбуждение, и со слезами на глазах и дрожью в голосе попросил:              — Папочка, мне так нужно… — Тишина не ломалась. Эл не верил в то, что слышал. Боялся поверить, боялся шелохнуться. Тин испытывал невыносимую жажду прикосновений, обостренную событиями в парке, и жгучую неловкость. С Миком они пережили несколько минетов, но чаще обходились взаимной стимуляцией, чаще всего даже не снимая одежды. Что-то в голове Тина не позволяло ему перейти ту самую черту. Ему казалось неправильным и стыдным обнажаться перед кем-то. Поэтому в те несколько раз, когда он позволил стянуть с себя белье, это было или в темном переулке на заднем сидении машины, или при наглухо завешенных шторах и выключенном свете. Подросток расценил бездействие Эла, как сомнение, поэтому продолжил, сбивчиво и просительно. — Я ничего не сделал в душе, мне очень хочется… — он невольно дернулся вперед, когда Леон чуть сильнее сжал через ткань твердый, уже наверняка текущий член. — Но я понимаю, что был плохим мальчиком, и я пойму, если после всего, что я натворил, и сегодня, и за эти недели, ты не захочешь… Я заслужил наказание. Пожалуйста, папочка, я обещаю, что исправлюсь…              — Ну что ты, детка, это моя вина. Ты хороший мальчик, запомни это. — Он снова сжал ладонь и снова ослабил хватку.              — Но я сегодня заставил кончить другого парня своими пальцами, и я брал в рот его член, и я не отвечал тебе на звонки и смс, и я дерзил тебе, папочка, и… Я должен быть наказан! Я был таким плохим…              — Малыш, ты же сам себя наказал… Я знаю, что тебе было плохо без меня, ведь так?              — Да, папочка, — Тин снова толкнулся в плотно сжатую ладонь и зашипел от ощущения ткани на нежной коже возбужденного донельзя органа, поэтому фраза прозвучала больше как стон, чем как вразумительный ответ.              — Поэтому сегодня я сделаю все, о чем ты попросишь… — мужчина снова замер.              — Я не знаю, папочка, я не знаю, я только хочу, чтобы мне стало хорошо. — Джастин метался, но рука брата не позволяла ему добиться этими движениями хоть какой-то разрядки или облегчения.              — Да, малыш, да, я сделаю так, как ты хочешь, — и с этими словами он отпустил вторую ладонь Джастина и поднялся, так и не выпустив его член. — Давай снимем это? Не стесняйся меня, хороший мой, ладно? — парень только кивнул, потупив взгляд, и Эл снял полотенце с бедер парня. — Иди в мою спальню и ложись на кровать. — Тин снова кивнул и безропотно пошел в нужную сторону.              Увидев его спустя несколько минут, скромно сидящего на краю постели, прикрывшись руками, Леон едва не потерял сознание. Но пьянящий голову вид не помешал ему взять себя в руки.              — Мы так долго не общались, малыш, я так скучал по тебе… Давай, я сейчас помогу тебе с этим, а потом мы поговорим, ладно?              — Да, папочка, — и голос Тина сорвался, потому что Эл взял его ладонь, положил на изнывающий член и сделал несколько быстрых движений. В конце он чуть подкрутил кисть, все еще не касаясь члена парня своей рукой, и тот кончил, не успев даже понять, что произошло. Леон вытер влажным полотенцем сперму с себя и Тина, и тут же попросил:              — Ложись на середину кровати, положи подушку под спину и раздвинь ноги. Да, вот так, чуть шире. Дай мне свои пальцы. — Парень почувствовал холодный гель на самых кончиках. — Ты ведь совсем не подготовлен, ты даже не думал позволять Мику трогать себя, ведь так?              — Да, папочка, я бы не смог. Никому нельзя, кроме… — парень задохнулся воздухом, когда увидел, как Леон нервно облизал губы, глядя на его широко раскинутые ноги              — Кроме? — Эл кивком указал, чтобы Тин прикоснулся пальцами ко входу, и тот вздрогнул от все еще холодной смазки.              — Кроме тебя, пап, только тебе можно меня трогать, — в этот момент сразу два пальца на фалангу вошли в проход, чуть раздвинув мышцы, и тут же вышли.              — Так для кого ты хотел подготовить себя, когда просил меня рассказать об этом? — Эл жадно пожирал глазами то, что видел перед собой.              — Для тебя, папочка! Я хотел подготовить себя для тебя, чтобы ты увидел, какой я хороший мальчик для тебя, как я хорошо тебе подхожу, как легко принимаю тебя, папочка. Я хочу взять все, что ты позволишь мне, папочка, пожалуйста, что мне делать дальше? — Член Тина уже снова был готов к свершениям, но тот не смел сделать что-то без разрешения. В голове еще не до конца уложилось то, что сейчас его самая грязная фантазия исполняется. Он растягивает себя для папочки под его жаждущим взглядом.              — Войди в себя глубже, нет, не добавляй третий палец, только два. Так глубоко, как можешь… — Эл был на грани. Услышать, что его малыш готовился для него, хотел угодить ему и для этого учился, тренировался все делать правильно, было слишком горячо. Он держался из последних сил, чтобы не кончить только от этих слов. Он кусал щеку и сжимал кулаки, но хриплый голос и почти срывающееся дыхание говорили сами за себя.              — Папочка, можно мне посмотреть на тебя? Пожалуйста? — Тин пытался словить его взгляд, но ему это никак не удавалось. Потому что Леон понимал, что как только увидит наполненные желанием и покорностью глаза своего мальчика, никакая выдержка ему не поможет. — Я хочу быть уверенным, что все делаю правильно, что папочка мной доволен. Пожалуйста…              Леон не смог отказать. Он встал на колени на кровати, расстегнул ремень и несколько болтов.              — Ты хочешь увидеть подтверждение, что все делаешь правильно?              — Да, папочка, пожалуйста…              — Тебе нужно видеть, что папочка хочет своего мальчика? Нужно видеть, как папочка тебя хочет?              — Да, папочка, да, мне это нужно… Пожалуйста…              Оставшиеся болты не задержали надолго чуть неловкие из-за напряжения пальцы, и в следующую минуту глаза Тина широко распахнулись и округлились, пальцы особенно глубоко вошли во все еще узкое отверстие, он тонко пискнул: «Папочка, он такой …» и кончил, не прикасаясь к себе. Такого изможденный и обессиленный неделями ссоры и сегодняшним приключением Леон не выдержал и вслед за Джастином выпустил мощную струю спермы на бедра и ягодицы парня. Когда он пришел в себя, то увидел немного огорченное лицо своего мальчика.              — Я хотел это видеть, но потерялся в собственном оргазме, папочка… — Только сейчас Эл заметил, что несколько капель попали на бедра и живот парня, а его дырочка тоже украшена белесыми потеками по краю.              — Тин, мой мальчик, ты еще не раз увидишь это, я обещаю, так же, как и то, что придет время, и я до краев наполню тебя своей спермой, чтобы ты чувствовал меня в себе даже, когда я не буду рядом, чтобы ты всегда помнил, чей ты мальчик, кому ты принадлежишь.              Получив широкую улыбку Эл устроился рядом с парнем, чтобы убрать с него все следы, когда проказник в очередной раз шокировал его. Он собрал пальцем сперму со своего соска и, облизав ее, спросил:              — Интересно, это моя или твоя?              От такого пошлого действия, и вместе с тем невинного тона, которым задавался вопрос, Леона будто током ударило.              — Мой любопытный малыш… — Голос был хриплым и шокированным. Эл едва сдержался, чтобы не впиться в губы мальчика поцелуем, чтобы попробовать то, что тот только что слизал со своих длинных, наверняка покрытых еще и смазкой пальцев. Закончив вытирать Тина и поправив одежду, Эл собрался закинуть полотенце в ванную и спуститься вниз за телефоном, который разрывался уже в третий раз. — Ты хочешь чего-нибудь? Почему ты, кстати, не пил на вечеринке?              — Я хотел быть хорошим мальчиком для тебя, папочка. — Очередной удар точно достиг цели, Леон с трудом выдохнул застоявшийся в груди воздух. — Можно мне попить?              — Устраивайся в кровати, я принесу содовой.              Когда Эл вернулся в свою спальню, он застал парня в том же положении, что и оставил. Тот дремал, раскинув руки и ноги звездочкой. Покачав головой, мужчина аккуратно переложил своего мальчика под одеяло, скрупулезно укрыв до самого подбородка, пряча покрытую мурашками кожу. Тин проснулся через двадцать минут, сразу неверяще глядя на брата, а потом хитро прищурившись.              — Мне кажется, я задолжал тебе оргазм, папочка…              Эл помог ему приподняться и вручил обещанный напиток в руки.              — Нет-нет-нет, малыш. Это я тебе задолжал… Но меня мучает вопрос: ты специально сегодня ночью все подстроил так, чтобы оказаться здесь? Не замечал в тебе ранее криминального гения…              — Неа… Я ничего не могу с собой поделать, мне нужно быть хорошим мальчиком для тебя. Сразу я думал найти парня, лечь под него при первой же возможности, чтобы он вытрахал любое воспоминание о тебе из моей памяти. Хотел забить на учебу и волейбол, специально влипать в неприятности. Но не смог. Мне нужно, чтобы ты гордился мной. А мысль о том, что кто-то прикасается ко мне… — Парень изменился в лице и помотал головой, будто стряхивая наваждение. — Я с трудом сдерживался, чтобы не сбежать, когда Мик трогал меня, а когда он взял в рот в первый раз, я просто заплакал. Он подумал, что от счастья. А я… От отвращения к себе. Черт, я так злился на тебя, Эл. За то, что не сказал мне сразу. Нет, я не про то время, когда я был совсем ребенком. Я про ту ночь, когда напился после победы в серии. Мне так нужно было, чтобы ты похвалил меня. Чтобы ты вознаградил меня за то, что я так выкладывался на площадке… хотя та победа — целиком и полностью твоя заслуга. — Увидев непонимающий взгляд он напомнил: — That’s my boy! Я чуть не кончил прямо посреди игры. Неужели ты не догадываешься, насколько сильно мне нужно быть твоим мальчиком, Эл? — Парень вернулся к своему напитку, пока обалдевший от таких признаний мужчина приходил в себя.              — Так, я себя сильно переоценивал в плане умственных способностей. Хотя признаюсь, я убеждал себя каждое утро, что все твои провокации — это просто совпадения и игры моего больного воображения. Что я принимаю желаемое за действительное.              — Что я не на тебя дрочу в душе, и последние пару месяцев до этой неожиданной встречи не шепчу, «папочка» после каждого предложения? — Эл задохнулся от шока, а Тин продолжал: — Я мечтал о твоем члене, когда учился растягивать себя, и все еще не купил игрушку только потому, что продолжаю надеяться потерять девственность с тобой. Потому что в противном случае я уж и не знаю, когда это случится… И единственное, что заставило меня сделать минет Мику, это понимание, что я потренируюсь на нем, чтобы ты похвалил меня за мое владение языком, чтобы тебе понравилось… — Он не договорил, потому что Леон закрыл ему рот рукой.              — Какой грязный ротик у моего мальчика… Но мне предстоит тебя разочаровать. Давай поговорим о твоем наказании… — Глаза Джастина загорелись, но Эл недовольно покачал головой. — Во-первых, нет. Это не то, что ты подумал.              — И ты не будешь наказывать мою дырку за то, что творит моя голова? — Леона снова прошибло электрическим зарядом, но он быстро оправился от предательских реакций своего тела.               — Я был не прав, когда струсил и не открылся тебе. Хотя был близок к этому, когда мы встретились с хастлером в магазине. Был не прав, когда заставил тебя справляться с проблемами в одиночку, вынудив искать кого-то, кто помог бы тебе… Но нам и правда нужно поговорить о нас. Тебе пятнадцать, Тин. Меня могут посадить, если станет известно, что я склонил тебя к сексу. Поэтому мы подождем до достижения тобой возраста согласия. Это не так много, как тебе кажется, малыш… Мы ждали этого уже так долго… Тем более, теперь нам будет легче. — Но никакие слова не могли скрыть разочарования, злости и какого-то отчаяния на лице его мальчика. Он потянулся к нему, чтобы погладить по голове, но тот увернулся.              — Никакого секса до восемнадцати? Это же два с половиной года еще!!!              — Нет, я не прикоснусь к твоему телу до твоего шестнадцатилетия. Но это не значит, что я оставлю тебя в одиночку справляться со всем. Я буду помогать… А ты будешь послушным мальчиком, будешь выполнять все мои указания и инструкции, будешь учиться, а в итоге, к тому моменту, как мне по закону можно будет наконец натянуть твою узкую дырочку на мой член до самого его основания, почувствовать твои ягодицы своими яйцами, а потом заставить твою простату петь для меня, пока ты не охрипнешь и не зальешь все простыни спермой, так вот, к этому моменту ты научишься получать удовольствие и тем самым доставлять его мне.              — Мы в Северной Дакоте, Эл! Здесь возраст согласия — восемнадцать! Как ты стал копом, если не знаешь этого?              Мужчина изменился в лице, а потом громко хлопнул по лбу ладонью.              — Мы что-нибудь придумаем, Тин, я что-нибудь придумаю, я обещаю!              — Лучше бы это оказалось правдой. Потому что если полгода я еще потерплю, то дольше я терпеть не намерен. Если понадобится, я устрою похищение и изнасилование, но твой член в свою попку я заполучу!              Эл подавился воздухом и прошептал:       — Мой нетерпеливый, жадный до папочкиного члена мальчик…       Что ж. Это будут сложные полгода…