That's my boy!!!

      Эти полгода не были сложными.              Эти полгода были адски невыносимыми. Дело не только в том, что, как оказалось, всегда послушный парень, примерный ученик и рассудительный ребенок в вопросах собственной неудовлетворенности становился настоящим проказником. И проказы его от раза к разу становились все более провокационными. Он «забывал» белье в комнате, когда шел в душ, мастурбировал прямо перед завтраком, спускаясь к столу еще не словив дыхание, с бесстыдным румянцем на щеках, намеренно демонстрировал себя в самом соблазнительном виде… Эл на это баловство реагировал стоической выдержкой, не позволяя себе ничего, кроме заветного «детка». Они будто вернулись в то время, когда еще только дразнили друг друга, помимо того, что граница со словом была преодолена. Эл держался только мечтами о том, когда наконец сможет отшлепать вредину, а после сладко и долго, с оттягом… На этом он обычно себя одергивал, чтобы не пришлось идти в ванную еще раз.              Однако поупражняться в своих шалостях Тину почти не пришлось. Почти сразу после дня рождения Леона он и его напарник попали в перестрелку. Эл получил серьезное ранение, его напарнику и еще одному патрульному, пытавшемуся помочь, повезло меньше. Заезжих гастролеров поймали почти сразу: они пересекли несколько штатов, и ФБР быстро разобралось с расследованием. Но Леону предстояла довольно длительная реабилитация.              Сказать, что Тин испугался, — это пошутить. Джастин, услышав новости и не дозвонившись до уже потерявшего на тот момент сознание брата, едва не умер. Он не помнил, как добрался до центра, не помнил, как дрожал в объятьях какой-то сердобольной медсестры, которая не пускала его в операционное крыло. В себя он пришел от незнакомого шепота:              — Вы только что очнулись, и первой просьбой стало не будить вашего брата? - вопрос прозвучал с доброй иронией. - Как вы чувствуете себя?              — Будто по мне проехалось что-то тяжелое и железное. Док, я в порядке, только спать хочется. Когда Тин проснется, передайте ему, что я нормально. Он может побыть здесь какое-то время? Наши родители не смогут быстро приехать, а дома он задохнется от страха и одиночества…              — Засыпайте, офицер. Он будет здесь под присмотром.              Как только врач вышел, Тин взлетел со своего кресла, в котором тоже не помнил, как оказался. Он рухнул на колени у кровати, аккуратно прикасаясь кончиками пальцев к руке, из которой торчали трубки с препаратами, а на указательном пальце был прикреплен датчик, снимающий показатели пульса и, наверное, чего-то еще.              — Папочка, ты же обещал… Эл, ты обещал мне … что … — всхлипы были тихими и совсем скованными, чтобы не разбудить мужчину. Парень даже не поверил, что это реальность, когда почувствовал, как руку медленно вытянули из его пальцев и положили ладонь на его макушку.              — Детка, я в порядке. Я всегда держу обещания… — подавляемые рыдания набирали обороты, и тогда мужчина опять применил запрещенный прием: — Мальчик мой, ты же обещал быть послушным. Обещал радовать папочку своим примерным поведением. Сейчас же перестань реветь, как девчонка, и посмотри на меня.              Дождавшись, пока ребенок успокоится, Леон еще раз погладил его по голове и повторил: — Посмотри на меня. Я люблю тебя, хороший мой. И никуда не денусь.              — И я люблю тебя, папочка. Я так испугался, — глаза его снова наполнялись тревогой, но Эл уже не мог бороться со сном, он только прошептал: «Мальчик мой…» и отключился.              Родители смогли приехать только через три дня. За это время Тин уже полностью оправился от потрясения и понял, что они в принципе здесь не особо нужны. Он вполне справлялся с домашними делами, освоил перемещение на общественном транспорте до больницы и обратно и твердо заявил им, что намного полезнее будет заработать денег на хорошую реабилитацию, чем взять отпуск за свой счет, чтобы делать то, с чем и сам Тин прекрасно справляется.              Первые недели были испытанием, потому что подростку пришлось взять на себя всю заботу о брате. Он отказался от услуг медсестры, которая выполняла ежедневные гигиенические процедуры, кормила и ухаживала за Леоном, в пользу более продвинутых препаратов и дополнительной страховки, включающей оплату реабилитационных процедур. Не всех, но хоть что-то. Департамент шерифа покрыл часть расходов, конечно, но все они были реалистами. И такие мелочи, как бритье, обтирание губкой (везде-везде), замена катетеров, ежедневное умывание… Леону было неловко. А Тин не мог справиться с возбуждением, которое приглушалось только пониманием, что его Эл находился в смертельной опасности, и отголоски страха немного сбивали настрой. Зато, когда после очередных процедур Джастин почувствовал наконец очень однозначный отклик от одной крайне желанной части тела, румянец его заметили даже медсестры.              Вместе с этой поразительной заботой, глядя на то, какие медицинские решения принимает его брат, точнее, какие бумаги приносит ему на подпись, даже не советуясь с больным, Леон поражался, насколько взрослым и ответственным был его мальчик. Он умело пользовался гуглом, если не понимал, как ему лучше поступить или что значат те или иные термины. И делал все, чтобы лечение полицейского было максимально эффективным, с учетом того, что они находились в стесненных материальных обстоятельствах. Едва ли Эл чувствовал в себе уверенность также грамотно и оптимально распределить имеющиеся у них средства на страховках и счетах, окажись в подобной ситуации кто-то на его попечении. Подробнее думать не хотелось.              Тем не менее, когда в середине августа с него сняли все катетеры и разрешили ходить в душ, шаловливая требовательность Тина все еще была в режиме паузы. И если раньше он без стеснения находился с ним рядышком, касался любого участка его тела, с удовольствием замечая реакцию, то сейчас поводов для таких близких контактов не было. И от тактильного дефицита Джастин зверел. Единственное, что осталось — это ночевки. Медперсонал удивлялся, как мальчик сильно любит своего брата, не догадываясь как именно мальчик его любит. А Тин, притираясь к здоровой стороне тела Леона, шептал горячечно: «Папочка, сладких снов, выздоравливай скорее». А иногда он стонал во сне, и Эл позволял себе нежно и сладко поцеловать его в шею или щеку, куда мог дотянуться, и его малыш успокаивался, переставал метаться и спокойно засыпал.              Осенью многое изменилось. Эла выписали, и у него началась реабилитация, а у Тина учеба. Парень стал меньше времени проводить с братом, но спал неизменно в его кровати, только уже дома, в его спальне, которая хранила те самые воспоминания. Ему очень не хватало чувственной стороны жизни. На время, пока они лежали в больнице и боли беспокоили полицейского, подросток даже не задумывался о каких-то обещаниях, данных ему папочкой. Он быстро разбирался с утренним стояком, или мучительно подавлял неуместное в больнице возбуждение. А вот дома, когда боли немного отступили, Джастин, истосковавшийся по их привычному общению, повадился изводить своего брата излишней заботой. А Леон в ответ будто немного отгородился от ребенка, холоднее реагируя на его успехи, реже прикасаясь и вообще сменив стиль общения.              Для него не было секретом, что по-настоящему близких друзей у Тина не было. И возможно, именно он — Эл — являлся тому виной. Вернувшись на привычную территорию по мере постепенного восстановления мужчина все четче осознавал, что чуть было не втянул ребенка в отношения, которые наложат отпечаток на всю его жизнь. Он не хотел думать о том, что они ее «сломают», какой смысл отрицать наличие у человека потребности в одобрении, если она есть? Но у его Джастина был шанс построить нормальные отношения, с парнем своего круга и возраста. Который будет «папочкой» в постели и просто Беном или Джоном в обычной жизни. Их же уровень общения был много глубже и серьезней. Эл прекрасно осознавал, что не сможет перестать заботиться о своем мальчике так, как привык. Не сможет дать ему той свободы совершать ошибки, что есть в обычных парах. Кроме того, он не в первый раз сталкивается с тем, что у него опасная работа. И если их отношения будут развиваться в том ключе, что ожидает от него малыш, то действительно близких людей найти будет очень трудно. А значит, их ждет социальное одиночество. И если он к этому готов, то Тин… Должен сам сделать этот выбор, а не быть обреченным на него из-за своей детской глупости.              Однако помимо этих благородных побуждений было ещё кое-что. Как бы ни хотел Леон думать о себе хорошо, он, как и все, любил выбирать простой путь. И отчасти этой а-ля высокой моралью он прикрывал ещё один страх. Его младший брат восхищался им и старался брать с него пример. Находясь в крайне уязвимом положении больного, Эл не был уверен, что реабилитация будет успешной. Не был уверен, что сможет восстановиться на службе, что в конечном итоге останется примером для подражания, а не человеком с ограниченными возможностями на попечении младшего брата. Если бы Эл смог сказать себе прямо, то это звучало бы так: он до чертиков боялся, что увидит жалость в глазах своего мальчика, что станет ему не нужен из-за своего ранения. И пусть пока — за все эти месяцы — он ни разу не видел в глазах Тина даже намека на что-то подобное, боялся он этого с каждым днем все больше. А потому сам делал шаги назад, предвосхищая возможную боль.              С каждым днем он чувствовал, как эмоционально отдаляется от подростка, иногда в душе надеясь, что его одержимость примерным мальчиком излечилась сама по себе, вот только… Только его все еще хотелось… До боли в яйцах, до искр под зажмуренными веками, до надорванных под сжатыми кулаками простыней. И хотелось не только взять его, хотелось отдавать то, что давно уже копится на сердце: заботу и тепло. Именно поэтому он все чаще огрызался на Тина, видя, как тому почти физически больно от его грубости. Он отталкивал парня нарочно, потому что точно знал, что не сдержится. Ведь одно дело — удерживать зверя в узде, понимая, что наступит момент, и его можно будет спустить с поводка, нужно только дождаться… Дождаться того дня, когда можно будет ощутить наконец все, что малыш так хочет ему дать попробовать, отдать в безраздельное пользование, подарить… И совсем другое — осознавать, что это недосягаемое волшебное наваждение сейчас моет тебя, смахивая с ресниц брызги воды, восторженно смотрит на твое тело, трепетно касается почти зарубцевавшегося шрама, с волнением закусывает губу, когда мочалка и соскальзывающие пальцы спускаются ниже, где не может не реагировать на этот восхищенный взгляд естество… Но никогда не будет твоим, потому что ты сам так решил. Сам его должен оттолкнуть. Леон не сомневался, что поддастся своему сумасшествию, а потому изо всех сил пытался это предотвратить, делая больно тому, кого хотелось уберечь от всего на свете.              В конце концов, когда Тин предложил помощь в душе, а Леон привычно уже огрызнулся, доводя парня до отчаяния, тот сорвался:              — Может, мне найти для тебя другую детку, раз я тебе больше не нужен? Или, зачем искать, думаю, я где-нибудь в твоих записях увижу телефончик того хастлера. Уверен, он принимает вызовы на дом! — он грохнул дверью в свою комнату, но уже через минуту тихонько вернулся к ванной и присел, подперев спиной дверь.              Ему было обидно. А еще страшно. Обидно, что его отталкивают, как несмышленого шкодливого щенка, несмотря на его искреннюю заботу о родном человеке, и страшно, что после ранения он больше не нужен своему брату, что эта роковая случайность изменила навсегда их отношения. В свои почти шестнадцать Тин понимал, что его кинк — это достаточно распространенная сексуальная девиация, которая обусловлена вполне объяснимыми психологическими реакциями, вытекающими из определенных социальных обстоятельств. Но вот то, что он чувствует по отношению к Леону, с каждым днем становилось не просто свалившимся на голову подростка в пубертатном периоде возбуждением по отношению к собственному брату, с чем периодически сталкиваются и вполне обычные молодые люди без склонностей к каким-либо отклонениям, а вполне себе глубокими и настоящими чувствами. И теперь слова, которые шептал парень заснувшему измождённому тренировками мужчине были наполнены более откровенным смыслом. «Я люблю тебя, папочка» и «Я люблю тебя, Леон» хоть и шли нераздельно, но смысл имели разный.              Он услышал звук падения чего-то пластмассового на пол, сдавленное чертыханье, а потом и болезненное шипение. Не думая, подскочил, распахнул дверь и, как был, в одежде ринулся под душ, успевая в последний момент подхватить падающего мужчину. Игнорируя его сморщенное от боли лицо, Тин встряхнул его, неожиданно тихо и обреченно выдавив из себя:              — Боже, Леон, ты можешь хоть раз засунуть сексуальный подтекст в задницу и просто дать мне позаботиться о важном для меня человеке?! Неужели ты можешь думать только членом?! — и несмотря на то, что изначально мотивом предлагаемой помощи была возможность потрогать такое притягательное, такое желанное и далекое одновременно тело, сейчас в глазах подростка была тонна беспокойства и укора. Никакие из его тревог не облегчились, но ушли на задний план, потому что даже призрачный шанс потерять из своей жизни Леона ставил волосы дыбом, а сердце пускал в бешеную данс макабр.              И Эл сдался. Расслабился в тонких, не по-юношески сильных руках и позволил себе быть слабым, ведомым. Ему тоже было страшно. Он не хотел умирать, подобно патрульному, на его глазах застреленному преступниками. А получив ранение, последней его мыслью было то, что он, кажется, не сдержал данное своему мальчику слово. И самым страшным было то, что он оставлял его совсем одного.              Вот только сейчас, слушая сбитую речь, которую Джастин выдал сухим, пустым голосом, Леон понял одну очень важную вещь. Он готов еще раз встать под пулю, только бы не слышать такого голоса, только бы не видеть такого взгляда. Понял, что не может быть причиной его грусти и страданий. Просто потому что уже много лет живет, для того чтобы заботиться о нем и делать его счастливым. Это чертово ранение сделало его уязвимым, но это не оправдание, чтобы снова совершать ту же ошибку, что и в прошлый раз. Они должны поговорить. Эл не вправе решать за Джастина, что для него будет лучше. Не в этом случае.              — Прости, детка. Я снова наступаю на те же грабли… И по голове бьет еще и тебя… — впервые за все время, с тех пор как мужчина вернулся домой, он так открыто посмотрел в глаза подростка, заглядывая в них с вопросом: «Сможешь ли ты? Снова…»              — Давай-ка мы остановимся на том, — лицо парня смягчилось, — что ты перестанешь быть таким придурком, Леон, и позволишь мне позаботиться о твоем здоровье. А я перестану подначивать тебя и провоцировать. В конце концов, игры в папочку могут подождать, — Тин мягко отстранился и взялся за мочалку. Его тон был все еще серьезным, но уже не таким обреченным. Хотя взгляд выдавал волнение: — Я все еще боюсь потерять тебя. — Чуть дрогнувший голос. «Ты все еще нужен мне» — читается в глазах. «Только теперь мне нужно больше» — проносится не озвученной мыслью.              С этого неразговора все их разногласия будто встали на паузу. Они берегли этот хрупкий мир, проигрывая сценарий их жизни, будто бы и нет никакой другой ее стороны. Из-за все еще необходимого участия в процессе восстановления брата подросток давал намного меньше поводов для похвалы, оставаясь средним хорошистом, и старался исключить вовсе двусмысленности из их общения. Леон в то же время максимально тепло и открыто общался с ребенком, намеренно игнорируя то, что видел в его поведении определенную зажатость и неудовлетворенность. Будто Тин боялся признаться, что брат его чем-то обидел, и сглаживал собственный негатив, чтобы не обострять.              Но все такими же неизменными оставались их ночи. В определенной степени — это можно было отнести к их общей ежедневной рутине. После ужина Тин заканчивал домашнее задание, помогал Элу в душе, потом укладывал его и делал специальный массаж. Потом сам шел в душ, где обязательно снимал напряжение, возникшее от такого тесного контакта с горячим телом. Во время массажа парень почему-то неизбежно вспоминал тот самый первый раз, когда его дрожащие руки оглаживали сильные мышцы, смазывая их средством от синяков. То возбуждение вперемешку со страхом, стыдом и отвращением к себе. Подросток догадывался, чем занимался его брат, пока сам отлучался, но не хотел заводить фантазию так далеко, опасаясь нарушить их устоявшийся быт. Он все еще разрывался от вопросов, которые не смел задать вслух, хотя его глаза буквально кричали их при каждом столкновении взглядами.              В середине октября Леону дали добро на возвращение на службу. Пока только к работе за столом, но это вдохновило его для более усердных занятий с реабилитологом. Он даже попросил брата помочь ему с занятиями для развития мелкой моторики, и теперь они каждый день проводили по пятнадцать минут за тренировкой, а их еженощный массаж удлинился на такое же время.              Тин старался все делать, как его учили. Каждое действие как по учебнику. Только движения все равно выходили дергаными и нервными. Он боялся возвращения брата на службу, понимая, что это снова может поставить его жизнь под угрозу. Из-за своих треволнений он чувствовал себя глупым капризным ребенком, поэтому молчал, проглатывая каждое неуместное слово. Когда Леон спросил, наконец, что не так, устав от собственных переживаний о проблемах его малыша, тот только покраснел и отвел глаза:              — Ты только это… Береги себя… — Тин в последний раз бережно перебрал каждый палец, массируя от костяшки к ногтю, и накрыл всю его руку своей ладонью, обозначая конец на сегодня.              Еще через две недели — в первых числах ноября — Эл воодушевленно потрепал Тина за волосы, рассказывая, что его врач сказал, что его реабилитация проходит уже на том этапе, когда можно давать организму прежние нагрузки, а это означало, что Леон может вернуться к подготовке к сдаче нормативов для подтверждения профпригодности. Что и собирался сделать. Увидев уже знакомый болезненный взгляд вперемешку чем-то новым, близким к панике, мужчина хотел уже насесть на подростка с выяснением отношений. Но парень убежал на вечернюю тренировку. Эл пообещал себе разобраться во всем, потому что уже несколько недель чувствовал себя страусом, засунувшим голову в песок, но ребенок ловко вывернулся из сложившейся ситуации оправданиями о большой нагрузке в выпускном классе. А поскольку сам Леон все еще не был уверен в своей позиции, использовать грязный прием и разыгрывать карту со словом, чтобы все-таки узнать правду, он не стал. Только уже поздно ночью, после всех привычных процедур и ритуалов, ряд из которых уже совсем не были обязательными, он неожиданно крепко прижал Джастина к себе, обнимая здоровой рукой, а больной убирая прядки сильно отросших за эти месяцы волос:              — Помнишь, ты сказал мне, что игры в папочку могут подождать? — парень напряженно кивнул, широко распахнув глаза и явно не зная, чего ожидать. — Так вот, мне важно, чтобы ты знал, Тин. Для меня это не игра.              Мужчина успокаивающе погладил его по волосам, поцеловал в макушку и так и уснул, окунувшись носом в запах его шампуня.              Леон сдал нормативы вполне успешно. Все, кроме стрельбы — указательный палец дрожал при спуске курка, убивая шансы на меткую стрельбу. Поэтому на ближайший год за Элом сохранялось место за столом, хотя его полномочия существенно расширились. И к собственному удивлению, он не испытал большого разочарования по этому поводу. Джастин настолько светло и тепло ему улыбался, поддерживая и убеждая, что брату лишь нужно немного больше времени, чтобы вернуться к основной службе, настолько крепко его обнимал той ночью, что все тревоги на этот счет развеялись, а немного войдя в курс новых обязанностей, он неожиданно понял, что теперь, когда он ворочает огромными объемами информации, в его руках сконцентрировалась определенная власть. И ему это понравилось. Это была другого рода ответственность, но работа была не менее тяжелой, а в некоторых моментах даже более. Теперь от него зависели жизни его коллег и гражданских лиц. Работа аналитика оказалась более значимой, и незначительный минус в установленной ставке с лихвой компенсировался системой премиальных. Зато теперь у него не было дежурств и ночных смен, за исключением чрезвычайных ситуаций.              Тин, получивший больше возможностей заниматься учебой, снова радовал брата высокими результатами, и Леону все сложнее было сохранять принятую ими концепцию поведения. Чем стабильнее становилось психологическое состояние мужчины, чем увереннее он чувствовал себя стоящим на ногах, тем сильнее хотелось увидеть в глазах брата то самое желание угодить, ту самую жажду похвалы, тот самый удовлетворенный блеск от брошенного «умница». Но Эл стоически молчал.              А Джастин сходил с ума. Начался сезон игр, их команда одерживала победу за победой, и на каждом матче память подростка прожигала его воспоминаниями о той игре. Ему так не хватало быть его мальчиком. Ему так нужно было чувствовать, что им довольны, что он все делает правильно, что его любят, потому что он достаточно хороший мальчик для этого. До последнего декабрьского матча оставалось всего три промежуточных, и все были уверены, что команда дойдет до финала: Тин рвал площадку.              После одной восьмой ребята решили немного отметить. В конце концов, до игры в одной четвертой целая неделя… Тин, как хороший мальчик, предупредил брата, что выпьет немного пива с друзьями, отправил адрес старшекурсника, у которого они зависли, и ответил ребятам согласием. Ответив на звонок Эла, и успокоив, что настроение отличное, но дома он будет не позже десяти — напиваться было нельзя и не интересно, а команда как-то неожиданно разобралась на парочки, и даже пообщаться толком было не с кем, — он переместился на задний двор.              Там его и нашла девушка, которая весь год пыталась обратить на себя его внимание. Синди, или Сандра. Может быть, Санни… Она немного пофлиртовала с ним, но не видя должной реакции, расстроилась:              — Я тебе совсем не нравлюсь? — она обиженно оттопырила губки и чуть дернула вниз топик, который прекрасно обтягивал ее высокую грудь.              — Ты классная, — искренне ответил Тин, но пожал плечами: — просто я играю за другую команду…              — То есть ты бы скорее засадил Маркусу, чем мне? — она удивленно округлила глаза. И это было так комично, что Джастин улыбнулся шире и мечтательно оглянулся. Потом увидел одного из парней, чем-то неуловимо похожего на Леона и ответил:              — Нет, я бы скорее остался наедине с ним… — и кивнул в сторону привлекшего его внимание парня.              — Понятно, — протянула девушку, а потом неожиданно предложила: — Давай я тебе еще принесу, у тебя уже пустой стакан.              Его неожиданной знакомой не было довольно долго, и он, глядя на экран телефона подумал, что вряд ли ее дождется. Чтобы быть дома, как он обещал, ему нужно уходить уже через десять минут. Там еще полчаса на автобусе, и можно будет окунуться в долгожданные объятья брата, а потом соблюсти их ежевечерний ритуал — любимое время дня для подростка.              Однако из дома наконец вышла девушка и принесла ему обещанное пиво. Они поболтали еще пару минут, и Тин уже собирался прощаться, но к ним подошла компания ребят, в которой он с удивлением для себя узнал только того старшекурсника, в доме которого находился. Новенький в команде — Эд, и его сестра — Синтия, как оказалось, — предлагали развлечься наверху. От такого однозначного предложения парень отказался и уже шел к выходу, когда перед глазами мебель завертелась, а его перехватили уверенные и настойчивые руки:              — Ну куда же ты? Не со мной ли ты хотел остаться наедине? Так, втроем еще интереснее, и вообще, чем больше людей, тем лучше…              Парень оказался в какой-то комнате, он вяло отмахивался и пытался вернуть обратно стянутые джинсы. В голове мысли скатались в один комок, но все же сильнее всего он жалел о том, что опоздает к брату, и Эл снова не похвалит его. Как не хвалит уже давно. Тин неожиданно оказался на чем-то невысоком, а голова его запрокинулась вниз. Практически сразу ему в рот, открытый нежными пальцами, погрузился чей-то член.              — Ну, думаю, для тебя не ново то, что происходит, давай, поласкай меня язычком, будь хорошим мальчиком…              В комнате была суматоха, постоянно сменялись руки под его футболкой, а подросток даже не мог шевелить языком, чтобы что-то возразить. Между тем, его член очень болезненно возбудился, практически пульсируя от тех движений, которые с ним проделывала чья-то рука.              — Эй, вы обещали, что сначала он трахнет меня, свали отсюда, дай мне! — женский голос противно взвизгнул.              — Ты же хотела доказать Фелиции, что сможешь его заполучить, так что логично, если тебя он трахнет последней, а потом вы еще проснетесь вместе. Так он точно будет уверен, что вы с ним парочка… — этот голос был знаком.              — Какой же ты сладкий, — кто-то лизнул его щеку, а потом шею, но рука внизу приносила такую боль, что парень только простонал. Этот звук расценили, как поощрение, потому что к анусу прикоснулся палец, но внутрь не прошел.              — Надо его растянуть, а то больно будет входить… — это был тот, кто перехватил его на выходе.              — Да просто подожди еще несколько минут, сам расслабится. Эта штучка такая заводная, — хозяин дома противно засмеялся и издал неприличный звук, с которым обычно член покидает рот, когда принимающий усердно сосет.              — А он вообще в сознании? Ну-ка поверни его попкой кверху, все равно сосет он паршиво, — снова шепот.              — Дай смазку, не могу ждать. Слишком аппетитно…              Череда голосов и рук проходила мимо сознания. Тин размышлял о том, что папочка обещал ему научить всему, но так и не научил. Что папочка обещал быть его первым, но так не стал. И теперь не станет. Но мысли эти были медленными и тягучими. Словно через вату он изучал внутри себя страх, сожаление, боль, апатию. Он чувствовал, что ему очень нужно кончить, но это ощущение было скорее вымученным, чем сексуальным. Он меланхолично отметил, что его растягивают уже двумя пальцами. Ничего нового. Зато, когда колечко ануса стало сжиматься вокруг третьего, его сознание совсем помутилось. Хотелось только покоя, все мышцы расслабились, и кажется он услышал улюлюканье и свист, довольный смех и чей-то взволнованный крик. Оказалось, кричал он сам — он кончал через боль под сжимающим кулаком.              Дальше картинка потемнела.              Леон написал Джастину, что он ждет его у входа в половину десятого. На самом деле он уже минут пятнадцать кружил по району, но не хотел мешать. Он ждал, что Тин позвонит ему и скажет, что уже выходит, но не дождался. Потом отправил ту смс. Потом позвонил сам еще через десять минут. В конце концов, если Тин решил остаться подольше, он предупредит его. Но непонятное волнение трепало нервы, и в десять Леон позвонил в дверь. Это было лишним: она оказалась не заперта, и учитывая, что вечеринка шла в полном разгаре, его появление никто не заметил. Он тщательно присматривался к присутствующим, кивая тем, кого знал. Потом стал бесцеремонно расталкивать целующиеся парочки, пытаясь узнать, где его брат, а потом просто вырубил бьющую по ушам музыку. Пульс все также продолжал греметь в ушах, но в тишине дома он услышал чей-то крик:              — Ты ненормальный?! Ты что, не знаешь, что его брат — коп?! Да он посадит нас всех и забудет, где ключ! Дебил! Джастину пятнадцать!              Леон тут же рванул на звук, кто-то продолжал расслабленно бубнить в ответ на эти вопли, но мужчина приближался достаточно быстро, чтобы уловить, что тревоги в его голосе нет.              — Да он не вспомнит даже, где был. Не то что, с кем.              — Ты имбецил, повелся на треп сестры! И она планирует затащить его в свою кровать, чтобы утром «обрадовать»! Я бы понял, если бы ты его выкинул где-нибудь на улице, но оставить в своем доме!              — Да он не вспомнит ничего! — парень видимо все же заволновался.              — А то, что задница у него еще неделю болеть будет после суперчлена Мастерсона, он тоже не вспомнит? Чем ты думаешь, придурок? Он же его порвет!              На этих словах дверь в комнату распахнулась, но не увидев в ней своего брата, Леон только прохрипел:              — Где?!              Удивленный блондин только показал рукой на соседнюю дверь.              Дальше по лестнице один за одним скатились двое парней, а девушка забилась в угол в коридоре, держась рукой за горящую после пощечины щеку. Эл аккуратно натянул прямо на грязное тело брата штаны, не застегивая их, завернул в покрывало, не глядя на лицо с доверчиво распахнутыми глазами с не реагирующими на свет зрачками. Единственное, что билось в мыслях — это поскорее увезти его оттуда.              Привезя его домой, мужчина первым делом впихнул в него адсорбент, радуясь, что его мальчик достаточно предусмотрительный, чтобы хранить в доме таблетки на все экстренные случаи. Потом отнес в ванную, где осторожно раздел, скинув в кучу выпачканные джинсы, трусы и футболку. Бережно вымыв его от следов чужих пальцев, особенно трепетно промывая от подсохшей смазки ягодицы и розочку мышц, он с облегчением выдохнул: успел. Анус был немного растянут, но не принимал в себя ничего толще пальцев. Передохнув минуту, игнорируя тянущую боль в руке и режущую в сердце, он повернул Джастина к себе лицом и так же осторожно прошелся пенной мочалкой по выпачканной спермой шее и ключице, вымыл от слюны и ужасной красной помады член подростка, с отвращением глядя, как частицы пигмента остаются в волосках у основания, и приходится тщательно и скрупулезно вымывать каждый миллиметр, чтобы не осталось следов. Самым сложным было игнорировать твердый, налитый кровью и жаждущий внимания орган, от прикосновения к которому у парня учащалось дыхание. Да что уж. У обоих дыхание учащалось. А у старшего еще и сердце сбоило.              Все время, пока Леон ухаживал за братом, он старался не думать о тех, кто это сделал с ним. Даже от отголосков таких мыслей он чувствовал такую безудержную ярость, что его начинало трясти.              В конце концов, он перенес Тина на кровать в его комнате, а сам спустился в гостиную. И уже там, на диване рядом с журнальным столиком его наконец пробрало. Он сидел, оцепенев от осознания того, что могло произойти. В голове вспышками проносились возможные варианты развития событий, и сердце замирало от ужаса. Он не пил спиртного с самого ранения, и оно не должно было появиться в его рационе еще несколько месяцев. Но сейчас он бездумно налил себе из бара, благо находился он в прямой доступности.              Только вторая порция принесла ожидаемое облегчение. Первым его порывом было вернуться обратно и… И оставить Тина одного было никак нельзя. Вторым вариантом было вызвать на тот адрес коллег. Но времени прошло более чем достаточно, чтобы эти идиоты успели прибраться. У Леона чесались руки придушить всех и каждого, кто был замешан в этом… В этом… Даже слов не было, чтобы описать этот кошмар. Немного придя в себя, Эл сделал еще один глоток и совершенно внезапно понял, что очень пьян. Нет, мозги были кристально ясными, но вот пошевелиться он мог с огромным трудом. И именно в этот момент из комнаты Тина послышался полный смятения стон. С трудом добравшись до спальни брата, Эл увидел дикие глаза подростка, который пытался кончить, но при каждом прикосновении к члену одергивал руку от боли.              — Папочка, мне так больно… Помоги мне… — он всхлипнул, и глаза на секунду наполнились влагой, которая сделала и так широкие зрачки антрацитовыми. В следующее мгновение она скатилась по щекам двумя яркими в темноте каплями. Он всхлипнул еще раз, и это послужило спусковым крючком для Леона. Он бросился к своему мальчику, сходу вбирая в рот навершие, смазывая слюной и проталкивая его глубже к горлу. Этого хватило, чтобы Джастин забился в конвульсивном оргазме. Но после него член подростка не опал, став лишь немного мягче, и Эл понял, что за дрянью эти отморозки опоили подростка. «Слеза дьявола». Смесь скополамина, мощного афродизиака и ЛСД. Их эксперты называли создателя этого нового продукта не иначе, как гением. Потому что добиться такой формулы, чтобы сочетание этих невролитиков вызывало подобный эффект, мог только настоящий талант. Сначала абсолютная внушаемость и податливость, потом чудовищное по силе возбуждение, граничащее с помешательством, а после — полная потеря памяти.              Тин глубоко дышал, наслаждаясь временным облегчением, постанывая от переполняющих чувств.              — Спасибо, папочка, спасибо… Я знал, что ты… все еще любишь меня, знал… знал, что ты… позаботишься обо мне…              — Конечно, конечно, малыш, — прошептал Эл, нежно поглаживая подростка по все еще дрожащему бедру. Он облегченно выдохнул. Тот факт, что Джастин ничего не вспомнит об этих безусловно травмирующих событиях, был очень успокаивающим. Леон придумает, как наказать извращенцев, захотевших взять его мальчика без его согласия. Они не уйдут от наказания — это уж мужчина пообещал себе неоднократно, но его малыш не будет мучатся этими воспоминаниями, и это был единственный плюс.              Парень снова призывно застонал, облизывая губы и все еще тяжело дыша.              — Папочка, снова болит… Ты мне так сильно нужен внутри, пожалуйста, папочка, пожалуйста.              Леон потрясенно смотрел на своего мальчика и не мог двинуться с места. Не так он планировал первый раз Джастина. Точно не в полубессознательном бреду. Точно не в вынужденной похоти и застилающем глаза вожделении. Но парень отчаянно стонал и умолял, и уже метался по постели. Он перевернулся на живот, проезжаясь все еще эрегированным членом по простыне и выставил попку в ожидании.              — Тшш, мой хороший, сейчас-сейчас… — Эл на неверных ногах подошел к тумбочке, надеясь, что Тин хранит смазку там же, где и он сам, и выудил из недр верхнего ящика полупустую бутылочку.              Он выдавил немного на пальцы и прикоснулся ко входу в тело Джастина, с удивлением обнаруживая, что мышцы совсем не сопротивляются вторжению. Ему понадобилась минута, чтобы найти простату, и еще пять, чтобы умелыми движениями довести парня до второго за эти полчаса оргазма. Его мальчик залил спермой простыню под собой, но у него не было сил, чтобы сдвинуться с места, и Леон бережно перевернул его на спину, вытирая попавшейся под руку майкой.              Прошло еще полчаса, прежде, чем Тин снова умолял и плакал, насаживаясь на пальцы и толкаясь в рот Эла, но так необходимая разрядка не приходила.              — Мне нужно больше, папочка. Ну, пожалуйста, ну, пожалуйста, мне нужен ты. Пальцев мало, я хочу, чтобы ты наполнил меня, хочу чувствовать, что наконец твой, что ты глубоко во мне…              Леон продолжал массировать простату, не смея нарушить данное Джастину обещание. В какой-то момент подросток затих. А потом резко извернулся и оказался между ног брата. Он скорыми движениями расстегнул ненавистные болты, которые снились ему почти в каждом мокром сне, рванул боксеры и насадил свой рот на стоящий член Леона. После секундного шока, мужчина дернул парня на себя, пытаясь привести его в чувства, но взгляд его мальчика был полон похотливой жажды. Тину ничего не стоило справиться с все еще нетрезвым братом, удерживая его руки своей ладонью. Эл зашипел от боли, которую даже несколько порций виски не анестезировали, и убрал больную руку в сторону, понимая, что не справится с неожиданно сильным подростком. Он расслабился, давая ему ложную уверенность в победе, а потом, когда Джастин снова взял в рот его член, зашептал:              — Иди сюда, мальчик мой, иди к папочке, я сделаю тебе хорошо… Иди ко мне.              Парень повиновался, подтянувшись к его губам, впиваясь в его рот, а Леон вернул пальцы в уже растянутую, свободно принимающую три пальца дырку, а руку подростка уложил на их соприкасающиеся сейчас члены. Рука мужчины поверх нее задавала ритм, а вторая толкалась в уже знакомую точку, и в тандеме они кончили за считанные минуты. Тин почти на сухую, снова через боль, а Эл залил всю футболку своим семенем, слушая удовлетворенный победный стон своего малыша.              — Вот так, мой хороший, вот так… — парень все еще тихонько скулил, когда Леон вытащил свои пальцы и перекатился с ним на чистую сторону кровати. Кажется, Джастина уже отпускало, потому что твердость на животе мужчины потихоньку спадала, а школьник вырубился, потерявшись в посторгазменной истоме.              Меньше всего Элу сейчас хотелось думать, что его примерный мальчик чуть не изнасиловал его в попытке унять навязанное похотливыми подростками желание. Но самым ужасным было то, что глубоко в душе он чувствовал восторг, и предвкушение, и долгожданное упоение, когда его малыш лежал перед ним таким нуждающимся, открытым и жаждущим. А еще он испытывал странное удовлетворение от того, что даже под препаратом Тин хотел именно его, что Тин ждал его, что его необходимость заполучить желаемое была так велика, что подросток готов был преодолевать любые препятствия и даже применить силу. И все ради обладания своим папочкой. От этих мыслей столько времени подавляемое желание защитить этого чудесного ребенка, который так быстро взрослел, спрятать его от всех неприятностей, заставить его улыбаться каждый день снова разгорелось путеводной звездой. А произошедшее этой ночью, хоть и не останется в воспоминаниях Джастина, но навсегда отпечаталось в душе у Леона, потому что показало, что несмотря на прошедшее время и его ужасные попытки оградить мальчишку от подобных испытаний, тому все так же нужна забота и любовь своего папочки.              Он перенес Тина на свою кровать, как только понял, что опьянение отпускает его, поменял белье на кровати брата и вернул подростка в его комнату. Потому принял душ и загрузил стирку, выбросив вещи, в которых парень был на вечеринке, в бешеном приступе отвращения. Потом сделал свой комплекс упражнений, чтобы как-то унять боль в руке, и зашел проведать брата. Тот спал, и укрыв его покрывалом, вымотанный мужчина прилег рядом, засыпая, как только голова коснулась холодной ткани.              Пробуждение было неожиданно приятным. Он слышал, как Тин тихонько перебирает его волосы, аккуратно касаясь торчащих прядок, чувствовал его тепло и запах.              — Как ты здесь оказался? И как я здесь оказался? Я же вроде не много пил? — в голосе парня не было беспокойства, значит он чувствовал себя хорошо. Леон еще ночью придумал объяснение:              — Немного? Значит, ты что-то намешал… Я приехал забрать тебя в полдесятого, и ты был таким тепленьким, что я погрузил тебя в машину и привез домой. Голова не болит? — Парень отрицательно махнул челкой, а Эл протянул: — Молодость… Все тебе сходит с рук, — тон мужчины стал серьезней. — Тин, даже в прошлый раз ты не был таким невменяемым! Ты нарываешься? Ты опять хочешь быть наказанным? — этот красноречивый намек должен был положить начало возобновлению их искреннего общения без ужимок и наигранности, ведь и один, и второй будто играли свои роли, когда удерживали рвущиеся из груди слова.              Но Джастин нахмурился:              — Эл, я пил только пиво. Я точно помню, что выпил два стакана. Даже неполных. Второй мне принесли, когда я уже собирался уходить… Может, в нем что-то было?              Леон сразу обеспокоенно осмотрел лицо парня, потом задумался.              — Мы можем сделать анализ крови, если ты думаешь, что тебя чем-то опоили. Тин, мы же говорили с тобой о безопасности на подобных мероприятиях. — Его негодование было искренним. Он и правда не раз говорил брату об осторожности. — Никогда не бери выпивку, или даже просто воду из чужих рук. Всегда следи за своим стаканом. Ты ведь все это знаешь…              — Но мне пиво принесла девушка — не помню, как ее зовут… Я же не думал, что…              — Вот именно! — Эл нахмурился, повторяя выражение лица своего брата. — Не думал! Чтоб это было в последний раз! Еще и имя не помнишь! Так, ладно, — мужчина сказал это тише, успокаиваясь, пытаясь успокоить и Джастина. — Давай договоримся, что ты будешь внимательным на таких вечеринках, ладно? И я сворачиваю лекцию — считай, что это мой ранний подарок тебе на день рождения.              — Я бы предпочел другой подарок… — пробормотал подросток и стал выбираться из кровати… — Что ты будешь на завтрак? — Тин сел и внезапно напрягся. — Только я сначала в душ, — немного сдавленно произнес подросток и неловко сполз на пол.              Уже на кухне Джастин снова внимательно всмотрелся в лицо брата.              — А что было, когда мы приехали домой? Я чувствую какую-то странную неуверенность и беспокойство… И как ты уснул? Я же не сделал тебе массаж, Эл! — спохватился подросток. — Как твоя рука? Не разболелась?              — Нет! — поспешил соврать Леон, уже накладывающий порцию брата на тарелку. — Ты еле проснулся, когда мы доехали, ушел в душ, не вылезал оттуда целый час! Если бы я не постучал, наверное, и спал бы там! Зачем-то загрузил стиральную машину, наразливал воды по всей ванной… — он продолжал говорить, постепенно смещаясь к гостиной, где на столе стоял его недопитый бокал. Но Тин все равно его заметил.              — Ты пил?! Эл! Ты! Врач же тебе запретил!!! — парень кричал, не замечая, что его старший брат улыбается. Такая забота была приятна, и даже небольшой стыд от его вчерашней слабости не мог убрать улыбку с лица. Тем более Леон хорошо понимал, что, если бы не спиртное, он натворил бы дел. Но за утро у него созрел вполне сносный план действий.              Он стремительно подошел к Джастину, сверкая счастливым взглядом, чем поставил подростка в тупик.              — Мальчик мой, я в порядке, все хорошо… — он уже шептал это в шею Тина, с удовольствием вдыхая сладковатый запах своего малыша. — Я в порядке… — промурлыкал мужчина и поцеловал, наконец, парня в губы. Тот от неожиданности сделал вдох и раскрылся, принимая язык Эла, но никак не реагируя на поцелуй. Спустя очень длинное мгновение он расслабился и прижался к мужчине, выстанывая его имя. Тонкие руки подростка обвились вокруг шеи Леона, прижимаясь сильнее, боясь отпустить. Ощущая ладонь брата на своей щеке, а другую на талии, Джастин забыл вдохнуть, волна возбуждения прошлась по его телу, и он стыдливо отпрянул. Но Эл не был готов оторваться от своего мальчика, он сильнее впился в его губы, пытаясь показать, как сильно скучал все это время.              — Постой, постой, Эл, давай минутку по… — мужчина не мог остановиться и продолжал прерывать слабые попытки парня отстраниться. — Папочка, пожалуйста… — эти слова яркой вспышкой взорвались в голове Леона воспоминаниями о прошлой ночи, и тело его застыло, давая возможность парню выбраться из его объятий. — Нам нужно поговорить…              Тин отвернулся к столу, присаживаясь и пытаясь наладить сбившееся дыхание.              — Раз уж ты снова открываешь этот ящик Пандоры, то давай обсудим все, ладно? Мне было очень плохо без тебя, Леон. И я сейчас не об этих наших… особых отношениях. Когда ты решил вдруг, что будешь общаться со мной как с чужим человеком, мне тебя ужасно не хватало. И я понимаю, что у тебя были свои причины так поступать, но я с ума сойду, если эти причины снова себя проявят, — он поднял серьезный взгляд на брата, который уже устроился напротив него и без интереса ковырялся в своей тарелке. — Мне нужны гарантии, что ты не наиграешься мной, как тем своим белобрысым, и не бросишь. Помнишь, ты сказал мне, что для тебя это не игра? Что же тогда?              — Хочешь откровенности? — Леон встал из-за стола и подошел вплотную к парню, поворачивая его на стуле, чтобы оказаться между его разведенных ног. — Что ж… Для меня это серьезно, детка. Так серьезно, что я не представляю свою жизнь без тебя; так серьезно, что я готов оплатить твое обучение в Мэри, или уехать за тобой в любое другое место. Настолько серьезно, Тин, что, если мы перейдем эту последнюю черту и начнем новую страницу нашей жизни, в которой не придется скрывать от тебя никакие свои желания и порывы, не уверен, что смогу когда-нибудь отпустить тебя. Ты же мой хороший мальчик, ты же мой малыш, как я смогу отказаться от тебя? Назови мне, что может стать для тебя гарантией, что это для меня — навсегда, и я дам тебе это. Я люблю тебя, детка… Безумно…              Подросток молчал. Он закрыл глаза, упершись в лоб брата своим.              — Давай попробуем, папочка… — выдохнул он наконец. И мир Леона снова стал цветным.              Джастин быстро расправился со своей порцией, созвонился с реабилитологом брата, чтобы узнать, насколько ужасными могут быть последствия принятия спиртного, перед этим долго пытал Эла на предмет причины такой внезапной попойки. Лучшее, что мог придумать Леон — это скука и грусть от того, что его мальчика целый вечер не будет дома. Что Тин для себя воспринял, как ревность.              — Папочка, ну как можно быть таким глупым… Мне же никто не нужен, кроме тебя. Так всегда было… — парень забрался ему на колени. — И я вчера пришел домой точно не сам… И видимо заслужил наказание, раз был таким плохим мальчиком… Что мне сделать, чтобы исправить вину? — он преданно заглядывал в глаза мужчины, сводя его с ума.              — Я уже подумал об этом… — хрипло ответил Эл. — Слушай свое наказание: две недели, начиная с этого момента, а сейчас уже начало первого, ты не смеешь к себе прикасаться. Утром решай проблему как хочешь, но я запрещаю тебе кончать четырнадцать дней. Ты понял меня, мой хороший? — Тин растерянно и немного подавленно кивнул.              — Я постараюсь, папочка… Я постараюсь… Две недели? Так долго… А я могу что-то сделать, чтобы уменьшить этот срок? — он немного пошевелился, чтобы почувствовать отклик от нижней половины брата.              — Нет, мой сладкий. Четырнадцать дней. И никак иначе, — строго высказал Леон и нахмурился сильнее. — Ты понимаешь, что с тобой могло произойти что-то ужасное? Что ты мог бы потеряться в дороге, тебя могли обокрасть, с тобой могли бы сделать что угодно! Малыш, пообещай, что больше никогда не будешь таким безрассудным.              — Я обещаю, папочка! Правда! — парень и правда выглядел виноватым и испуганным, и Эл потрепал его по голове, наклоняя ее и целуя макушку.              Всю следующую неделю офицер работал не покладая рук, но к пятнице у него было уже достаточно информации, чтобы передать отделу по борьбе с оборотом наркотиков всю схему распространения и основных действующих лиц. Синтия лишь взглянула на визитера и услышала возможный срок, как тут же сдала всех участников той неудавшейся групповушки, как сами они ее назвали, а также откуда и по чем у ее брата появлялась «Слеза Дьявола». Мужчина так хорошо поработал, что обнаглел и попросил у начальства неделю отпуска. И несмотря на то, что он только вышел после реабилитации, шериф оценил его вклад в раскрытие почти шестидесяти процентов преступлений, связанных с наркотиками, и еще двадцати пяти процентов с ними сопряженных.              Так что, придя домой во вторник вечером Леон довольно растянулся на диване. И бессовестно уснул. Он хотел приготовить Тину ужин — сегодня была игра за четверть финала, и его малыш уже отписал, что они вышли в полуфинал, который состоится в самом конце ноября. Но проснулся он от того, что почувствовал давление на своем члене. Открыв глаза, он с удивлением обнаружил своего мальчика, сидящего на коленях у дивана. Его пальцы сжимали член Леона через форменные брюки, а губы через ткань прижимались к уже наполненной кровью головке.              — Сладкий мой, что ты делаешь?              — Прости, папочка, ты спал, и я… — он очень натурально покраснел, опустил глаза и снова уперся ими в еще сильнее выпирающий бугор. Ширинка немного расходилась от выпуклости. — Я хочу его потрогать, папочка…              — Нет, малыш. Пока нет. И вообще, ты голодный! Марш на кухню, буду помогать тебе с ужином. А еще у меня для тебя сюрприз: мы едем на неделю в Абердин. Барбара пригласила нас погостить, а в школе я уже договорился. — Глядя на восторженные глаза брата, Эл не сомневался, что сюрприз оказался ему по душе. — Остановимся у них с папой, а потом съездим в речной лагерь, и в следующую среду вернемся домой.              — Леон, ты лучший брат в мире! А я думал, ты забыл про мой день рождения! — уставший подросток все еще светился, как лампочка.              — Нет, ты так не думал, Тин. Потому что я никогда не забывал про твои праздники.              — Никогда… — согласился подросток. — Так что на ужин?              После плотного итальянского гаспаччо с пастой они провели свой ритуал перед сном. Только сегодня Тин засыпал в необычном предвкушении. В эту пятницу ему исполнится шестнадцать. А в субботу истечет срок его наказания. И его душу наполняла надежда, что возможно, только возможно, окончание наказания совпадет с исполнением обещания, которое дал ему папочка. Иначе Тин выйдет на тропу войны.