Мое вдохновение...

      Темная и холодная ночь висела над сонным городом. Луна и звезды спокойно заглядывали в слегка приоткрытое окно, пропуская свой голубоватый свет, а ночной ветер гулял по небольшому помещению, катая по полу скомканные и изрисованные карандашом альбомные листы. А помимо этих бумажек еще и лежали зверски смятые жестяные банки от сладкой кока колы.       С темной улицы можно услышать лишь шелест листы на деревьях, которые росли по бокам от дороги, стук подошв ботинок прохожих, идущих так поздно с работы по домам, вдалеке слышались крики молодых студентов и старшеклассников, явно уже выпивших и слышалось громкое шарканье колес машины об асфальт, а вслед за этим тихий рев мотора и хруст асфальта под колесными шинами.       Темноту в скромной квартире, в которой везде был отключен свет, прорезал яркий, белый свет от прямоугольного монитора компьютера, неприятно режущий глаза и осушая глазную сетчатку. За этим компьютером сидел молодой парень в серой, легкой футболке и с очками на переносице в черной оправе. Карие глаза уже уставшие и сонные были красными по краям, бледно-синие мешки красовались под ними и освещались светом от экрана. Черный стилус не громко постукивал по краю графического планшета, а пустующий взгляд был устремлён на этот белый экран, который уже третий час пустовал и давил на мозг художнику.       Эдд уже неделю не мог ничего изобразить этим чертовым стилусом на этом чертовом экране компьютера. Целыми днями он просиживал компьютерный стул и пытался хоть что-то изобразить на графическом планшете. Времени у него было много, желание творить всегда есть, а вот вдохновение и идеи просто куда-то испарились, словно лужа в жаркий, солнечный день. А ведь это уже длиться целую неделю, а обычно такие кризисы у Гулда длятся где-то один-два дня.       Эдд досадливо в отчаянии пальцами вцепляется в свои каштановые волосы и несильно сжимает и так уже лохматые пряди, заставляя выдавить из себя хоть что-то, что заполнит это невыносимо белый экран. Но в голову все ничего не приходит, и вдохновение гуляет где-то и не желает приходить к несчастному художнику. Эдд нервно и трясущейся рукой выпивает очередную красную банку со сладкой газировкой, одним движением превращает ее в жалкий и сморщенный жестяной комок и бросает ее на пол к остальным таким же. Весь мягкий и узорчатый ковер был замусорен этими бумажными шариками и смятыми банками, на столе валялась целая масса старых и новых скетч буков и альбомов. Обгрызенные цветные и простые карандаши, черные лайнеры, кисточки разных размером, спиртовые маркеры, фломастеры, линейки, куски от ластиков, деревянный человечек для изучения анатомии и прочая ересь из канцелярии в хаотичном беспорядке валялись на компьютером столе, а их стаканчик лежал пустой и опрокинутый на бок.       Эдд упрямо и долго, почти не моргая, смотрит на белый, пустующий холст, а рука сама безразброчиво чиркала стилусом по планшета, оставляя на экране черные, заостренные и бессмысленные линии. Картина в голове не отображалась, светлые идеи нагло потухли, как будто восковые свечи кто-то специально сдал. Поняв, что такими темпами ничего не добьется, и этой ночью не придет к нему вдохновения, Гулд отбрасывает стилус по дальше от себя и выключает компьютер тремя легкими щелчками мыши. Белый экран приобрел теперь светло-голубой, а в середине монитора отобразилась давно знакомая всем уже строчка: «Завершение работ». Художник устало вздыхает, слегка отодвинувшись от стола, упираясь руками об его края, и встал с насиженного места. Подходя к окну, Эдвард снимает свои очки и бережно складывается дужки на них. Художник опирается локтями об подоконник и высовывает голову наружу, взяв очки в одну руку и глубоко работает в легкие морозный воздух ночи, который еще при этом немного охлаждал покрасневшие от долгого сидения за компьютером темные глаза. На улице было тихо, слышался только слабый шум ветра и рычание мотора одиноких машин, проезжающие мимо по дороге. Людей не было, двор пустовал и сонно молчал. Конечно, уже примерно час ночи, все нормальные люди спят в своих квартирах и видят второй сон, один только Эдд просиживает штаны за компом.       Дыша свежим воздухом, кареглазой снова думал о своем творчестве и о своих картинах. Вспоминал, как он раньше творил беззаботно, чуть ли не десять картин рисовал за день. Не знал проблем с этим, творческий кризис его не пугал и не тревожил. Только красочные идеи заполняли его голову, и все они отображались на белом листе бумаги или на графическом планшете. Но все-таки нужно принять, что идеи рано или поздно резко иссякают, и муза улетает далеко от тебя в облака. И не важно, что у тебя куча времени и есть сильное желание творить, вдохновения и идей как на зло нет.       Эдд пусто смотрит в темный, ночной двор, осматривая каждый ее периметр и провожая взглядом одиноких, бездомных зверушек, проживающих здесь. Луна, окутанная темно-синими облаками и в местах закрытая углами крыш домов, висела над лохматой головой Гулда, своим холодным сиянием освещая его усталое лицо и красные, сонные глаза. Поняв, что за эту ночь он ничего не сможет все равно рисовать, хоть вечно смотри в окно, Эдд, оставив окно открытым, подходит к своей кровати и камнем падает на этот матрас с пружинами внутри, которые громко и дружно звон. Сама постель была даже не прибрана с самого утра, да что там с утра, уже несколько дней или, скорее всего, недель. Такой же беспорядок, опять же эти порванные клочки бумаг, крошки от печенья и хлеба на голом матрасе, десяток подушек, разложенные как попало, одеяло небрежно свернуто в один большой шар вместе с той несчастной простыней. Гулд даже не соизволил для себя порядочно постелить простыню и раскрутить одеяло в нормальное состояние, он просто так лег спать, не укрывшись и не стряхнув с постели крошки. Он устал и очень хочет спать, лень матушка постелить кровать для сна и лечь, как все нормальные люди. Единственное, что он сделал, это взял другую подушку и крепко обнял ее, как плюшевую игрушку, свернувшись калачиком и поджав к себе ноги. Пять минут в его голову приходили разные мысли и даже полный бред, спиной он ощущал присутствие ночного ветра, что немного дул ему в затылок и укрывал холодным одеялом его тело. А потом он почти мгновенно погрузился в царство Морфея.       Эдд находился на набережной. Белые, квадратные плиты плотно лежали на земле и прилегали друг к другу. Свежий и влажный запах после дождя приятно щекотал ноздри и попадал в легкие, освежая все мысли в голове. На этих плитах были небольшие, чистые лужи, отражающие в себе весь мир вверх ногами, как будто на земле лежало много зеркал разных размеров и форм. По небу летали большие, белые и местами серые, пушистые облака. Они летели одной, огромной кучей, словно мягкая перина их чистого меха овечек. Само небо было закрыто этим толстым слоем перины, и солнце не могло протиснуть свой теплый, светлый лучик на землю, чтобы согреть ее и осушить от воды. Только под этими облаками парили стаи черных ласточек, издавая громкий клич и ловя в воздухе разных кровососущих насекомых. Мелкие, заостренные фигурки кружились в необычном, красивом танце, за которым можно наблюдать вечность и слушать эти необычные крики всю жизнь. За спиной, идя параллельно с этой плиточной дорогой, стояла высокая стена из деревьев и кустов. Листва на них беспокойно дрожала и шелестела, словно шепталась о чем-то, а ветки и верхушки мерно покачивались, окруженные этими резвыми и быстрыми ласточками.       Эдд, немного постояв на одном месте и осмотрев набережную, стал медленно подходить к белому, каменному ограждению высотой с пол роста Гулда, перешагивая и обходят лужи на своем пути. Художник был удивлен и восхищен этим необычным местом, ведь совсем ничего про него не знал. У них в городке, конечно, есть набережная, но она явно выглядела совсем не так. А может и есть вторая, просто парень редко когда гуляет по городу, а это место вообще находится где-то на другом конце города? Странно все это и необычно…       Кареглазый не в спешке приблизился к небольшому забору и перед его глазами расстилалась широкая река. Вдалеке, на горизонте были видны горбатые земли, холмы, словно волны вздымаются среди синего, бесконечного океана. Парень, не сводя глаз с этих холмов, наклонился корпусом вперед и, сложив руки на заборе, лег на них грудью. Внизу шумела речная вода и омывала своими волнами песок у подножия забора, водная гладь сама была кристально чиста и почти прозрачная, что можно увидеть ее дно из волнистого песка, на котором местами лежали гладкие, серые камни. От сильного ветра река словно ощетинилась, и эти водные шипы быстро бегали по воде к самому берегу, а в этих волнах переливался дневной свет, точно внутри них находились тысячи драгоценных алмазов и бриллиантов.       Эдд был впечатлен и восхищен этой красотой, он буквально окаменел и не в силах сделать хоть какое-то движение, словно боялся спугнуть эту всю божественную красоту. Эта бирюзовая, кристальная и прозрачная вода, похожее на некое кривое стекло, дальние холмы с хвойными лесами, как спины ежей с иголками, прохладный ветер с реки, что приятно обдувал лицо и каштановые волосы от этого развивались и приносил тот неописуемый, речной запах, эти шустрые и шумные птицы, танцующие в небе свой необычный балет, который не станцует ни одна знаменитая и профессиональная балерина, эта набережная, встроенная из белоснежного камня, аллея из деревьев, лужи дождевой воды на дороге… В этот момент Эдд жалел, что ничего не взял с собой из рисования, ни скетч бука, ни карандашей со стирательной резинкой, ни фломастеров с лайнером, чтобы зарисовать этот необычный пейзаж.       Пока Гулд любовался рекой и наслаждайся ветром и речным запахом, как за его спиной раздалось некое игровое, озорное и девичье хихиканье. Художник слегка повернул голову в бок и краем взгляда посмотрел на набережную. Присутствие он ничье не чувствовал, да и дорога пустовала, здесь был только он один. Эдвард уже подумал, что это ему показалось, и повернул голову обратно на дальний горизонт, как хихиканье снова раздалось позади него. Кареглазый резко обернулся на источник звука и, прищурив глаза, стал осматривать местность, в поисках того, кто так весело смеется. Пусто, никого не было, перед глазами только древесная стена и лужи на плиточной дороге. Ласточки над головой продолжали кричать, и река ни на минуту не замолкала. Парень немного за волновался и встревожился, он не понимал, кто издает этот хихиканье. Девушек по близости никаких не было, он вообще находится здесь совсем один. На минуту художник по думал, что он сходит с ума. Он как загипнотизированный стал ходить по кругу на одном месте, вертя головою в разные стороны. Рассматривал там, куда дорога уходила и где она начиналась, смотрел прорези между стволами деревьев. Никого… Только бескрайняя пустота и бесконечная дорога и искусственный лесок. Казалось, что у этой набережной нет начала и нет конца, место какое-то заколдованное.       Эдвард не понимал, как он вообще сюда попал и что он тут делает? Он ничего не помнил, как он сюда шел. Парень снова повернулся обратно к реке, весь в мыслях и раздумьях, как он резко остолбенел и замер. На том месте, где он стоял буквально пять минут назад, стояла молодая и худая девушка с огненно-рыжими, густыми волосами длиной до поясницы, которые парили, покоренные воздушными потоками, а на голове красовался пышный венок из разных видов цветов. Руками и спиной она опиралась об ограждение и прищуренным взглядом смотрела на художника. Эдд в ступоре и немного восхищенно смотрел на эту юную и прекрасную, на его взгляд, особу. Два небесно-лазурных глаза ярко блестели озорными искорками, словно два драгоценных камня, бледное личико, сплошь осыпанное темно-персиковыми веснушками, рыжие пряди непослушно щекотали щеки, пухлые, розовенькие губки, растянутые в игривой и широкой улыбке. Светло-лиловое, шелковое платье до щиколотки и медленно переходящий в белоснежный прикрывало точеную фигурку девицы, но все-таки открытыми остались худые плечики, острые ключицы, фарфоровые, тонкие ручки и верхняя часть женской груди. Все это так же покрывали веснушки и на них падали густые, длинные волосы. Шелковая ткань из тех же цветов, что и платье лежало на веснушчатых плечах. Все это довольно нескромное одеяние легко и красиво вздымалось в воздух, а ткань опутывала тело девушки.       Рыжеволосая девица преподнесла свою ладошку к своим губам и так знакомо за хихикала, прикрыв свои небесные глазки. Эдд был буквально поражен этой красотой, словно дерево поражено молнией во время грозы. Его взгляд был прикован к этой очаровательной девушки, как будто его глаза привязали нитками к девичьей фигуре. Рыжеволосая, заметив на себе этот внимательный взгляд, лишь шире за улыбалась и легкой походкой стала приближаться к окаменелому парню. Босые, бледные ножки мягко и не спеша ступали по влажным плитам на дороге, а бедра под платьем женственно покачивались из стороны в сторону. Она не шла, а словно летала по воздуху, держа спину прямо и голову горделиво. Подойдя к Гулду в притык, она положила кисти на плечи кареглазого и обделила его своим нежным взглядом, от которого у Эдда чуть ли не подкосились ноги. Девушка, не убирая своей неземной улыбки, тихонько и ласково протянула:       – Наконец-то ты пришел, мой художник, - голос ее был сладок, как тепленный сахар, и звонкий, как колокольчик. – Я тебя так долго ждала…       Кареглазый, не отводя взгляда от алмазных глаз девушки, мягко взял ее кисти с плеч в свои ладони, немного сжав их.       – Как… Как тебя зовут? – тихо и с неким восхищением спросил парень, крепко держа ее ручки в своих.       Девушка опять издала это игровое и сладкое хихиканье:       – Можешь называть меня Матильда, - звонко пропела девушка, слегка привстав на носки и заглядывая в глаза парня, точно пыталась его загипнотизировать. – Пойдем со мной, мой творец, я тебе кое-что покажу.       Матильда резво и ловко вырвала свои ладошки из рук парня и быстрым движением оказалась за спиной кареглазого, при этом рукой маня Эдварда за собой. Тот послушно повернулся и пошел за ней, про себя повторив ее имя: «Матильда…», словно пробуя его на вкус. Девушка, убедившись, что тот идет за ней, повернулась спиной к парню и снова этой легкой поступью пошагала куда-то по дороге. На спине платье было с большим вырезом и можно хорошо разглядеть вступающиеся лопатки и позвонки. Волосы у девушки находились на плечах и не мешали смотреть на эту прямую спину с веснушками. Эдд сразу понял, что все тело необычной девицы осыпано этими веснушками, похожие на крупы пшена. Художник шел за девушкой и не переставал разглядывать ее спинку, рыжие волосы, осиную талию, покачивающиеся бедра и босые ступни.       Матильда, чувствуя на своем теле этот взгляд, повернула голову назад и косо взглянула на художника, а потом озорно подмигнула ему, ухмыльнувшись уголком губ. Эдд тоже улыбнулся и сам подмигнул девушке, не отставая от нее ни на наш. Матильда снова сладко за смеялась, а потом стала резво прыгать и бегать по дороге, перепрыгивая лужи и оббегая их, при этом тонкими пальчиками приподняв подол своего платья. Она словно фиолетовая бабочка порхала над дорогой, высоко подпрыгивая и немного бегала, все время крутясь вокруг своей оси, как деревянный волчок, кидая Гулду свой игривый взгляд небесных глаз. Эдд внимательно наблюдал за ней и осматривал ее гибкую фигуру, которая элегантно выгибалась и летала по воздуху. Ветер, охватив ее тело в свои владения, играл с ее рыжими локонами и с шелковой тканью платья с платком. Звонкий смех лился из ее уст, как лесная речушка, Матильда была похожа на маленькую птичку, что ловко прыгала по земле, и похожа вместе с этим на соловья, чьи голосок и пение были столь восхитительны и прекрасны. Матильда летала вокруг своего художника, руками касалась до него и тянула за руки вперед, все время говоря припеваючи:       – Эдд, не отставай~       Гулд явно околдован красотой этой девушки и готов пойти за ней хоть на край света, и его можно понять. Матильда действительно очень хороша и красива, нигде на свете не сыщешь девушку с такой божественной внешностью, с этим нежным и сладостным голосом и алмазными глазками, что так хитро сверкают и смотрят с прищуром на тебя.       Шли они не долго. Эдд даже не помнил, сколько они шли: долго иль нет. Он был в забвении, где он видел ее легкий силуэт и медовый смех. Матильда все порхала и явно не утомлялась от таких активных движений. Ей легко, ей весело, ей радостно. Улыбка озаряла ее веснушчатое лицо, а огненные волосы полыхали большим костром, взлетая вверх и танцуя на ветру.       Неожиданно Матильда свернула с дороги и поскакала к тропинке, что вела в глубь этого леса. Эдд с интересом смотрел на эту тропу и на то, как к ней бежала девушка. Парень пошел снова за этой непоседливой бабочкой, улыбаясь ей и наблюдая.       Вскоре они спокойно шли по лесной тропе. Тут шум реки утих, как и крики ласточек, только пение птиц на ветках и шум листвы остался тут. Матильда шла все вперед, не переставая прыгать и скакать, как козочка. Зеленая, мягкая травка ласково щекотала ее голенькие ступни, от чего девушка еще громче смеялась и еще выше взлетала. Она с детской весёлостью бегала вокруг стволов деревьев, слегка обнимая их и проводя ладошками по жесткой коре. Изредка она пряталась за этими стволами, и, притаившись там, тихонько выглядывала от туда и снова пряталась, хихикая в кулак. Гулд с удовольствием участвовал в этой игре, подходя к дереву и ловя эту птичку рукой. Матильда с громким смехом убегала от парня, глаза ее горели детским озорством. Ее руки взлетали вверх и задевали гибкие ветки, играясь в зелеными листиками на них.       Эдвард, когда смотрел на нее, ощущал в своей душе полное воодушевление и восторг. Счастье и веселье переполняли его, от чего он тоже широко улыбался вместе с этой необычной девушкой. В груди разливалось тепло, а потом и по всему телу, точно горячий чай с холодным молоком. Ему было хорошо с Матильдой, ему с ней спокойно и чувствовал умиротворение. Она являлась для него символом безудержной радости и гормонального покоя. Его сердце само тянулось за ней, ноги сами шли за ней.       Так они медленно, но верно дошли до небольшой полянки, окруженной деревьями и кустами. Островок земли усаживали полевые, разноцветный цветочки разных видов. Их особенные запахи витали в воздухе и смешивались в одну гамма ароматов, вместе с запахом сырой травы и древесной коры. Над этими яркими глазками, что смотрели вверх на небо, хлопая своими серебристыми крылышками, летала целая кучка маленьких бабочек, а так же желтые жужжащие пчелки, которые опыляли цветы, залезая почти всем телом в цветок за пыльцой, лишь их пушистые, черные попки с лапками были видны. Над головой закрывали полянку густые кроны дубов и березок, не задевая своими ветками своего соседа, только через эти прорези можно увидеть облака.       Матильда в припрыжку, средь этих бабочек, выскочила на самую середину и села на коленки между цветочками. Руки ее срывали цветы и что-то с ними делали, переплетая их зеленые стебли друг с другом. Бабочки в это время, пока девушка сидела, мирно запорхали вокруг нее и садились на ее рыжие волосы, что закрыли ее спину и все худое тело. Эдвард, завороженный этой картиной, тихонько подошел к Матильде и осторожно сел рядом с ней на траву, дабы не спугнуть бабочек. Но насекомые совсем не боялись людей, они даже мягко уселись на самого художника и стали ползать по его руками и лицу, щекоча своими черными, микроскопическими лапками кожу. Парень замер и спокойно наблюдал за этими бабочками, что похаживали по его телу, а потом взглянул на Матильду. Девушка сама была похожа на большую, прекрасную бабочку, и цветы эти, окружающие ее, дополняли только эту всю картину. В руках она держала сорванные растения и пальчиками мягко плела что-то из них.       Через некоторое время, в руках Матильды уже находился большой, цветочный венок из белых ромашек, ароматных васильков и солнечных одуванчиков. Этот венок она преподнесла к Эдду и одела его на лохматые волосы.       – О, мой творец, тебе так идут цветы! – восхищенно сказала Матильда, мягко погладив волосы художника.       – Спасибо… - смущенно сказал Эдд, положив на ее руку свою ладонь и нежно смотря в голубые глаза рыжеволосой.       Матильда снова захихикала и встала с колен на ноги, взяв Гулда за руки, принуждая его встать тоже. Эдвард покорно встал, все еще держась с девушкой за руки.       – Прости, что так долго не приходила к тебе! – пролепетала Матильда, подходя к парню в притык. – Я просто хотела, чтобы ты сам пришел ко мне, и прогулялся со мной здесь!       – Ты о чем? – не понял Гулд.       – Ты все еще не понял, дурачок? – засмеялась девушка. Эдд бы вечно слушал ее необычайный смех. – Я – твое вдохновение!       Кареглазый удивленно вздернул брови:       – Мое… Вдохновение?...       – Да…       Матильда, не сводя свой взгляд от парня, привстала на носки и приблизилась лицом к его лицу. Не успел Эдд еще что-то сказать, как он ощутил на своих губах сладкий, вишневый вкус с терпкой, мятной ноткой. Гулд сначала не знал, как реагировать, но все-таки ответил на этот поцелуй, не отпуская эти тонкие, женские руки. Губы Матильды были нежными и мягкими, ее цветочный венок немного щекотал лоб парню, а руками он ощущал липкие лапки бабочек…       Эдд резко распахнул веки и в глаза ударил яркий, утренний свет. Перед собой он не увидел своей Матильды, а только стену с облезлыми старыми обоями. Парень долго пытался понять, что сейчас произошло. В спину ему дул теплый, утренний ветерок из окна, а так же он слышал пение утренних птиц. Эдд еле как принял сидячее положение, все ещё держа подушку в объятиях и протирая сонные глаза одной рукой. Его взору представилась его скромная квартира, открытое окна, заваленный всем компьютерный стол, жестяные банки и бумажные комочки на полу. На часах уже девять часов утра, солнечный свет мягко падал в комнату и лениво освещал помещение.       Гулд пять минут сидел и понял, что все это произошедшее с ним – всего лишь сон. От этой мысли Эдду стало как-то грусти и печально, ведь хотел, чтобы та девушка снова появилась перед ним и бегала с этой неотразимой улыбкой на веснушчатом лице. Снова хотел услышать ее дивный смех и сладкий, медовый голос. Увидеть ее парящую походку, ее босые ножки, фарфоровые ручки, рыжие волосы и лазурные глаза, что так по детски сияют живым блеском. Хотел снова увидеть эти голые плечики и ключицы, прямую спинку, окроплённые этими персиковыми пятнышками.       Парень печально вздохнул и впервые почувствовал холодное одиночество. Стало как-то тоскливо на душе, но по делать со всем этим не возможно. Сон превратить в реальность нельзя, и в этом мире вряд ли найти найдешь такую идеальную девушку, как Матильда. Парень лениво встаёт с кровати и рассеяно бросает подушку на кровать. А дальше все как обычно: водные процедуры завтрак, причесать волосы и включить компьютер, подключив к нему графический планшет.       Сделав все свои утренние дела, кареглазый с кружкой крепкого, черного чая садится за компьютер и мышкой щелкает на привычное ему приложения для рисования. Снова этот белый экран, пустующий холст. Художник берет свой стилус и начинает усердно водить острием по черной поверхности планшета, выбрав в приложении карандаш.       Утренняя тишина, с улицы из открытого окна слышна людская и природная кутерьма. Теплый свет греет спину парня и падает на узорчатый ковер. Стилус тихо скрипит и скрежещет, в кружке давно уже выпить весь чай, а Эдд все рисует. На холсте вырисовывается всем нам уже знакомое лицо с множеством веснушек, рыжие и длинные волосы с венком из цветов на голове. Знакомая девичья фигура, что стоить спиной к нам в лилово-белом, шелком платье и в платке. Большой вырез на спине, и Эдд специально выделяет эти позвонки и лопатки, оставляя на них персиковые веснушки. Оголенные плечики, на которых небрежно лежат локоны волос. Озерные, прищуренные глазки косо смотрят на нас, обдавая этим детским, игривым взглядом. Тонкие ручки прижаты к груди, а на фоне цветочная полянка, прямо как во сне.       Рисунок готов. Парень кладет стилус на стол и смотрит на свой результат. Его прекрасная Матильда на этом рисунке, его вдохновение и его идеал. Жаль, что она существует лишь только в его голове и в его снах.       Кареглазый снова берет стилус и черной, перьевой ручной снизу пишет:

Мое вдохновение…

      А через пять минут он вдруг слышит до боли знакомое хихиканье, от чего парень вздрагивает и лихорадочно мотает головой, пытаясь найти ее. Но его квартира пустовала, а хихиканье все продолжалось. Эдд даже выглянул в окно, в надежде найди знакомую фигуру в шелковом платье в своем дворе, но он ее не нашел…       А она все продолжает тихо и весело смеяться…