Дорога вдоль лета

So goodbye yellow brick road Where the dogs of society howl You can't plant me in your penthouse I'm going back to my plough Back to the howling old owl in the woods Hunting the horny back toad Oh I've finally decided my future lies Beyond the yellow brick road*

***

Солнце садится настолько низко, насколько высоки сосны, и плетёт свой ажур в кроне, рыжим золотом заливает всё от тонких середин до кучерявых, пышных верхушек. Густая пыль, поднимаемая ветром, настолько плотно витает в воздухе, что образует ещё один тончайший слой — солнце и здесь заплетает свои морковные косы; пыль блестит, и искрится, и опадает, и снова поднимается, обволакивая пространство прозрачно-рыжим облаком. А мой взор всё прячется меж зелёной листвы, там, в вышине, находя (или оставляя?) свои мысли, и всем существом улетаю туда, в высь, где виднеются кусочки голубого неба меж раскидистых ветвей, и выше, выше, выше. Очень высоко. Туда, где ласточки игриво свистят между собой и где степной орёл с некой вальяжностью, но и одновременно незыблемым величием расправляет могучие крылья по ветру и парит, парит, парит в гордом одиночестве, но в то же время таком родном одиночестве, присущем только ему одному, только этому парящему существу. Небо внизу — пудра, рассыпанная юной девчушкой, оно нежно-розовое, чуть ли не прозрачное, а вверху — море, такое спокойное, мирное и светлое-светлое, едва тронутое синим. Облаков уже не видно — их разогнал по стойлам ветер, и их белокипенная грива осталась только в памяти мягким, пушистым и кучерявым образом-призраком. Эту светло-нежную картину разбавляет своей яркостью бескрайние поля по двум сторонам от шоссе: сначала салатово-изумрудные, потом песочно-шафрановые, а за ними прожжённо-багряные. Вдалеке, под самой пудровой кромкой неба, виднеются нашпигованные домики какой-то деревни, название которой я даже не знаю, и они кажутся такими крохотными, даже кукольными, что всерьёз думаешь — сейчас я протяну руку, схвачусь двумя пальцами за крышу из красноватой черепицы и перенесу этот домик поближе к себе, на колени или ладони, на которых всё ещё остался сок от жимолости и превратился в лиловые синяки, будто бы меня били палками по пальцам. После мечтаний об игрушечных зданиях я перевожу взгляд на пригорок, что лежит справа от меня, и на нём белоснежными пучками растут цветы и травы. Я знаю, что где-то там, далеко-далеко, есть и другие полевые растения, яркие, разноцветные, пышные, благоухающие, самые-самые разные, но также я знаю, что здесь, в нескольких метрах от меня, есть только эти скудные, монохромные, бледно-белые кустики. Когда лесная полоса почти заканчивается и мы подъезжаем к «цивилизации», я невольно замечаю с детски-невинным восторгом чёткую тень на траве от нашей ехавшей машины и, поддавшись порыву глупого счастья, машу рукой. И улыбаюсь. То ли своим мыслям, то ли своему отражению, то ли лету. Да, наверное, всё-таки лету. Да, точно-точно лету! Мы едем уже по направлению к нашему дому, и посреди проносящихся здания школы, церквушки, одинаковых коттеджей, декоративных растений, высаженных специально, я понимаю: всё это — фальшивое, ненастоящее, всё это — картонная модель жизни, жалкое подобие жизни, составленное кем-то и когда-то и точно не мной и не со мной. Я вновь чувствую себя словно в клетке, в капкане бетонных стен и собственных удушливых мыслей. Они копошатся могильными червями, и для моего разума есть только один выход — тлен. Он чахнет, увядает, гниёт, зловонно, черно и гадко. Наконец я чётко понимаю, что нуждаюсь в спасении и что единственный спаситель — это то, что пронеслось у меня перед глазами акварелью всего за пятнадцать минут езды. Это солнечный жар, уходящий за горизонт, это гладь неба, разлинованная на нежнейшие мазки розового, голубого, жёлтого, это стройные и величественные сосны, строгим рядом вставшие охранять лес, это одинокий орёл, выслеживающий добычу, и, наконец, это пыль, матовым полотном накрывающая солнечные лучи. Лето — это всё, что может меня спасти. Потому что оно хочет спасти меня.