Source of Salvation

Ревность. Где есть страсть, там всегда имеет место ревность. Если Гермиону только кололо чувство ревности, то Драко собственнические инстинкты просто поглощали. Как василиск. Как анаконда. Он и так в большинстве случаев терял способность ясно мыслить и говорить в присутствии Грейнджер, когда же его захватывала ревность, он полностью терял разум. Терял себя в пространстве, таком устойчивом и привычном. Спроси его через пару часов: «Драко, а что это было?», он не смог бы ответить. Совершенно серьезно. Помнил исключительно туман и шум крови в ушах. Мир размывало, когда к Гермионе подходили Поттер, Уизли, МакМиллан, Бут, Корнер и им подобные. Когда она улыбкой отвечала на шутку Долгопупса, разумеется, дебильную, на Слизерине на такое бы и краешек рта не дернулся, Драко был готов сломать себе руку, чтобы перекрыть это гнетущее чувство ревности и ненависти к тем, кто посмел украсть у него хоть кроху внимания Гермионы. Драко терпеливо ждал, пока внутри черепа перестанет кипеть. Отворачивался, не говоря ни слова. Ни сейчас, ни потом. Не смел заставить Гермиону волноваться из-за его откровенно бабского дёрганья, как он сам это называл. Его девушка, редкая умница, сокровище его, сама всё понимала. Она моментально перекрывала любой разговор, и брала Драко за руку, показывая: я с тобой. С тобой. Помни это. И я не забываю. Малфой не говорил ей вслух этих слов, «умница», «сокровище», что вы. Когда между ними всё начиналось, уже с полного её признания их отношений, Драко даже не представлял… Думать такого не мог. Однако спроси его, Драко, твоя Грейнджер умница? Сокровище? , немедленно бы согласился с этим, пусть и про себя. А сам бы смерил вопрошающего холодным взглядом. Драко чувствовал, что Гермионе хочется этого самого романтического тепла от него. Вечной заносчивостью и отстранённостью «на сложных щах» любим не будешь. И он хотел меняться ради неё. Однако вслух девушка никак не намекала на это. Что хочет больше нежности. И всё равно он таинственным образом знал. И Драко стал учиться писать о том, что думает и чувствует. Не предупреждая Гермиону, что, мол, жди письма. И не обсуждая написанное в них при встречах. Это было началом тех самых «лет терапии», о которых он когда-то ей сказал. И она… невероятная, любимая его… отвечала ему, как бы создавая вторую сторону их отношений, эпистолярную. Отвечала так, что… Драко однажды застал себя прижавшимся лицом к пергаменту, жадно вдыхающим запах чернил. Застал, пришёл в ужас, стал оборачиваться, не видел ли кто… Музыкальный инструмент в руках Грейнджер. Как она его настроит, так он весь день и проживёт. Это было за гранью его понимания, но это с ним происходило. Неоспоримо. Но об этом знал только он. И иногда Драко осторожно доносил это до Гермионы. Она мгновенно понимала его, и во взгляде девушки слизеринец видел... Благодарность? Мерлин, кто кого должен благодарить! Гермиона никогда бы не злоупотребила его доверием и полным... растворением в ней. Драко знал точно. *** Гермиона ненавидела когда с Драко, проходя, здоровались слизеринки, воспринимая её как недоразумение. Но она, скорее бы, поцеловала соплохвоста, чем бы озвучила это. Абсолютно наплевать, так-то! А эта аристократичная тусовочная хрень, чмокать друг друга при встрече? Однажды Астория Гринграсс хотела так сделать, но Драко вежливо сделал шаг назад, ухватив Гермионино запястье. Как будто понял, что допусти он это, она немедленно сбежит. Гринграсс подняла аккуратные брови, но ничего не сказала. Только мило улыбнулась и прочирикала нечто вроде: "Доброе утро, Драко... Грейнджер.", и поплыла дальше. - На редкость пошлая форма приветствия, - процедила Гермиона. Драко вдруг лукаво блеснул на неё глазами и ничего не сказал, снова приняв полубезразличное состояние. Не отпуская руку Гермионы, держа ее почти мертвой хваткой. После там действительно остались красные следы его пальцев. Больше такого не повторялось. *** О чём они разговаривали,когда встречались после занятий и в любое другое свободное время? Находили места уединения. На улице ли, в замке. Молчали, обняв друг друга. Они даже не говорили друг другу слов приветствия, почти. Падали в объятия друг друга или сцепляли пальцы вместе. Иногда Драко клал голову Гермионе на плечо и начинал ласково покрывать поцелуями шею. И бывало такое, что прилюдно. Приходилось мягко его останавливать. И уж совсем дорогие для них моменты, в отсутствие Эрни, Драко буквально влетал в Башню Старост, хватал свою девушку в охапку, мгновенно обнажал её, раздевался сам, и они занимались любовью у камина, снова. Гермиона почти никогда не возражала, а если и пыталась, то под натиском Драко это было невозможно. Иногда локация их приятного слияния перемещалась в спальню Гермионы, и Драко пару раз оставался на ночь, пока его к себе не вызвал Дамблдор и не прочитал ненавязчивую лекцию о "превышении границ". - Профессор, я люблю её, - выпалил Драко, - прошу прощения за прямоту. Вы лишили меня не должности Старосты. Вы лишили меня Гермионы Грейнджер. А это куда сложнее пережить. - Вот как? - Дамблдор вдруг заинтересовался. И не только он. В кабинет директора зашёл профессор Снейп, и услышав излияния своего студента, скептически ухмыльнулся.