Белоснежная искра на рыбьей чешуе

      Когда в воздухе начинала распространяться удушливая духота, расслабиться на которой было подобно возлежанию на раскаленных камнях, когда солнечные лучи с особенной жестокостью и упорством прожигали кожу рабочих в поле, простых людей, настигая их за прополкой земли или высадкой семян, когда ребятня с невиданным восторгом спускалась к реке, находу сбрасывая с себя одежду, чтобы скорее окунуться в прохладную воду и спасти себя от ужасающей жары, когда озера начинали цвести прекрасными божественным цветами, символами мира, чистоты, благородия, священными лотосами, в самом начале сезона футянь начинался великий «Парад невест».       Этим событием люди и заклинатели всего света именовали период, в который в каждом городе, даже на Буддой забытой земле, организовывались пиры, где любой альфа мог найти себе достойную омегу. Эти мероприятия различались по классам: куда-то могли приходить только высокопоставленные лица, вроде глав орденов заклинателей, их приближенные, куда-то — представители малоимущих кланов или бродячие заклинатели, а куда-то заходили простые люди, не обладающие священным золотым ядром. Считалось, что именно в пору преображения и царствования цветка Будды можно найти своего суженного и построить надежный счастливый брак. Подобные пиры были удобны как для альф, так и для омег и их семей — для каждого это была возможность выбрать наиболее привлекательного и состоятельного супруга. Более всех на таких «парадах» ценились омеги-заклинатели, ведь все хотели получить ребёнка, обладающего небесным дарованием, чтобы дать ему достойную жизнь. Каждого участника пиршества защищали законы, потому это были отнюдь не аукционы, на которых главным товаром являлись люди, это места встречи будущих супруг, фундамент, на котором выстраивались истинные пары. Все происходило по добровольному согласию семей, и главным условием проведения подобных мероприятий было беспрепятственное объединение тех, кто в толпе гостей услышал родной, с рождения навеянный запах суженного. Из-за этого правила не раз расторгались секунду назад подписанные свитки, заключающие брак между альфой и омегой, избранными по материальным или внешним критериям.       Часто заклинатели упорно ищут своего спутника на пути самосовершенствования и посещают пиршества, проходящие далеко за пределами родных клановых земель, а поняв, что в очередной раз поиски не обвенчались успехом, отправляются в новый город. Но зачастую происходит иначе: во многих знатных семьях судьбу детей решают родители, выбирая для них супругов по заранее построенным договорённостям или на свой вкус, отвергая даже мысль о том, чтобы чадо самостоятельно отправилось на подобное мероприятие в сезон футянь.       Проходящие жарким летом в Юньмэне Парады невест славились особой роскошью, ведь земли ордена Цзян были богаты лотосом, словно перед восшествием на небеса Будда одарил их особым благословением. Впрочем, местные жители так и считали. Улицы Юньмэна оживали: каждый дом распахивал двери и ставни, выпуская аромат свежей выпечки, сладостей, жареного, тушеного, вяленого мяса и специй. Кругом были развешены бумажные фонари, горели огни, завораживая прохожих своим чистым светом. Куда ни повернешься, взгляд каждый раз натыкается на лавки с безделушками, около которых стоят и распинаются в громких речах торговцы, уверяя, что их товар самый качественный и непременно поможет в поиске суженного. Где-то играет приглушенная топотом и говором музыка. Всё это достигает высшей степени лоска под вечер, когда небо окрашивается в тёмные цвета и, подобно молодым невестам, надевает на себя украшения в виде звёзд и сияющей луны.       Площадь была заставлена столами с необычными изысканным кушаниями, которыми занимались явно не местные повара, и винами разных мастей; в самом её центре возвышался огромный шатер, установленный на нескольких столбах, украшенными невесомыми светлыми и полупрозрачными полотнами, лентами, что держали ткани, и редкими цветками лотоса, по одному на сторону света. Всюду ходили люди, и юноша в льняных фиолетовых одеждах не сразу увидел, как подобраться к зоне пиршества; он обходил каждого, приближаясь к месту, где надеялся встретить свою настоящую пару, уготованную ему на Небесах.       Глаза с отливом серебра блуждали по толпе, задерживаясь на лицах, подчеркнутых дорогой косметикой, на силуэтах, облаченных в разных цветов одежды, на которых блистали золотые украшения с редкими мерцающими драгоценными камнями. Головы таких людей обыкновенно были увенчаны тиарой или лобной лентой с пришитым крохотным украшением, свисающим на лоб и звенящий от любого движения, словно мельчайший колокольчик. Волосы убраны назад увесистыми заколками, собраны в мудреные причёски, и лишь некоторые отдельные пряди были выпущены, свободно покачиваясь на лёгком, по-вечернему свежем ветру, как и подолы ханьфу. Взгляды знатных особ метко стреляли в особенно привлекательных представителей земель Юньмэна, пылающие красным губы раскрывались в произношение праздных слов, тонкие кисти жестикулировали, поддерживая их, пока на запястьях звенели узкие браслеты, сталкиваюсь друг с другом. Кто-то, кто был не так парадно, но все ещё соответствующе своему положению, одет, альфы, расхаживали вдоль выделенной под пир зоны, гуляли под шатром, разговаривали с другими гостями, иногда отходя, чтобы взять новую пиалу вина или закусить необыкновенным лакомством.       Сын главы ордена Цзян прибыл к самому началу. Юноша желал увидеть выступление невест, которое по обычаям открывало парад, от того данное мероприятие и стало именоваться «Парадом невест». Омеги готовили танцы, кто-то пел, а кто-то музицировал, представляя потенциальным супругам свои способности, таланты. Всё проходило в подобного рода одеждах, какие разглядывал Цзян Ваньинь прежде. Не только гости мероприятия могли лицезреть их выступления: все, кто жил в Юньмэне, имел такое право, с единственной лишь разницей: желающим, не соответствующим по статусу, приходилось оставаться за невысоким ограждением. Они не могли подойти, поговорить или просто представиться невестам; обыкновенные зрители, люди, проводящие вечерние и ночные часы за занимательными прогулками.        Цзян Чэн же прошёл, подобрался совсем близко к месту, где собирались проводить выступление, и стал ждать, как все. Оглядываясь, он замечает, что многие встали кучнее, а яркие образы, украшенные драгоценностями, пропали из толпы. Кажется, даже музыка с торговых улиц в один момент стихла. Она будто переродилась в совершенно новую мелодию, мелодию, что вдруг заиграла на площади: то были звуки флейты. Ноты игриво исходили из изящного инструмента, что не был представлен взглядам.       Перед зрителями появился первый силуэт. Его руки, гибкие, плавными движениями расходились в стороны, вырисовывая в воздухе узоры, за которыми могли уследить только самые внимательные из присутствующих; Цзян Чэн не мог. Второй, вышедший из бумажного заслона, поддержал трель флейты голосом, поражая гостей его звонкостью и высотой полёта, недооценить которую мог только истинный невежда; Цзян Чэн мог. Обе омеги, дева и юноша, были до невероятного красивы; они цепляли каждый завороженный взгляд, не позволяя оторваться, то и дело бросая свой в толпу. От них исходил чарующий запах, однако он был не тем, за которым сюда явился будущий глава своего ордена. И тогда, третьим по очереди, из-за ширмы показался ещё один участник представления: его одежды, изысканного стиля ханьфу, были темны, украшены красными вставками, такими же, как лента, опутывающая серебряную заколку в его густых, смоляно-черных волосах, убранных в необычную причёску, как подводка его глаз, создающая страстный образ, сродни духу Яо-Ху. Этот юноша стрелял взглядом более всех и привлекал внимание подавляющего большинства. Он вышел, держа в руках ту самую флейту, услаждающую своей музыкой слух зрителей с самого начала шоу. Расхаживал смело, гордо выставляя вперёд грудь, грациозно наклоняя голову и поднимая локти в подобии танца. Его губы ни на секунду не отстранялись от отверстия в деревянном инструменте, но все видели, какими они были наливными-красными, словно спелый фрукт, который хотелось сорвать всем, но дотянуться до которого не мог никто, кроме одного человека. Цзян Чэн мог.       Едва увидев знакомое лицо, юноша фыркнул, складывая руки на груди. В его голове тут же заметались мысли, связанные с запретом на появление в подобном месте как у него, так и у того, кого он увидел, а также жгучим недовольством.        Цзян Чэн не пропускал ни одного проходящего в Юньмэне парада невест, несмотря на то, что несколько лет назад чета Цзян объявила ему о заключении помолвки. Ваньинь знал, что этот брак навязан лишь личной волей отца, пока мать совершенно не имела сил достучаться до его здравого ума: будущему главе ордена нужна знатная невеста, при этом всем было бы на руку, если бы она ещё и подходила по политическим соображениям, однако Цзян Фенмянь в своей спокойной манере отбросил все доводы супруги, настояв на кандидатуре способного, хорошего собой сына своей возлюбленной — вероятно, те являлись истинной парой, одного никто точно этого не знал. Вэй Усянь действительно мог бы стать завидной невестой, будучи омегой-заклинателем, не считая его невысокого положения в обществе, однако он совсем не подходил Цзян Чэну, и об этом знали абсолютно все. Юноша не улавливал дурманящего аромата истинной пары от него, что говорило красноречивее любых слов. И, тем не менее, ему не оставили выбора. Он же не собирался мириться с подобным раскладом, помня правило, которое могло воззвать к милостыне и заставить отца расторгнуть договор прежде, чем состоится свадьба — нужно всего лишь отыскать суженного. Вот почему Ваньинь часто ходил на подобные пиршества, не слушая укоры отца, чья тонкая натура давала трещину, стоило ему прознать о походах помолвленного сына в сезон футянь.       Таким образом, Цзян Чэн был здесь и сейчас. Но его возмущал факт присутствия здесь Вэй Ина. Несносный, вечно нарушающий правила, прям как и он сам. Цзян Ваньинь понимал, что по окончанию выступления, перед началом следующего, он должен выхватить его из толпы воздыхателей и серьёзно высказаться, хотя что-то в голове кричало ему о молчании, ведь, если Вэй Усянь найдёт своего суженного, их помолвка также может быть расторгнута, как и в обратном случае. Это шло юноше на руку, однако заглушить возникшее раздражение от вольности будущего супруга не могло, потому как только музыка стихла, возвращая на площадь прежние звуки людских разговоров, он двинулся в сторону ширмы, из которой выходили и куда скрывались после выступления омеги.       Как и ожидалось, Вэй Усянь был весел, как и всегда, раздаривая свою улыбку гостям, решившим заговорить с ним. От частых движений головы звенели серёжки в его ушах и хвосты заколок; широкие рукава его ханьфу развевались по воздуху, повторяя движения ярко-красной ленты в волосах; нижние и верхние веки его, у самых уголков глаз, действительно, как Цзян Чэн увидел издалека, были подведены алым, подобно его губам, а на щеках точно лежал слой хорошей пудры.       Вэй Усянь, конечно же, не мог не заметить позади одного из статных альф-заклинателей ордена Не фигуру в фиолетовых одеждах, направляющуюся к нему. Лицо Цзян Чэна показалось ему недобрым, потому он предусмотрительно попрощался с собеседником, опережая возможную неприятную стычку в духе сына главы Цзян, и махнул юноше рукой. Подойдя ближе, тот грубо схватил его за локоть:       — Какого демона ты тут? — прошипел Цзян Чэн, приблизившись к его лицу.       — Очевидно, ищу суженного, — без толики лукавства ответил Вэй Усянь. — Эй, отпусти, рукав помнется!       Цзян Чэн вздохнул глубоко, как перед нереально тяжёлыми для произнесения словами:       — Я твой суженный. Тебе некого здесь искать, так что повторюсь: какого демона…       — Но тогда что ты то здесь забыл, Цзян Чэн? — тот замер, и через несколько секунд омега продолжил. — Не делай вид, будто не понимаешь меня       Было бы проще, если бы не понимал.       — Это все не имеет смысла, ведь меньше, чем через месяц, ты станешь моей женой! — не унимался Ваньинь, пускай и говорил он теперь не со своей настоящей позиции. — Мы ещё не супруги, а ты уже смеешь искать замену? Ты думаешь, что скажет отец, узнав, что ты выступаешь на параде невест? — юноша, едва толкнув её обладателя, отпустил чужую руку и тут же пригладил свои одежды на груди.       Металлические серьги звякнули.       — Он скажет то же самое, узнав, что ты расхаживаешь по ним и засматриваешься на свободных омег! — Вэй Ин надул губы, выглядя то ли обиженным, то ли глубоко расстроенным. Он прижал выпущенную из захвата руку к груди. — Послушай, Цзян Чэн, нам ведь обоим придётся к случаю, если я найду кого-то?       — Говори за себя, — строго отрезал Ваньинь.       Несмотря на активные поиски истинной пары, он понимал, что, вероятнее всего, по итогу женится на Вэй Усяне, так как того хотели родственники. Разочаровывать их для Цзян Чэна было сродни Тёмному пути, потому он намеренно затаивал свою настоящую позицию касательно этого вопроса, принимая чуждую ему. Это появлялось в любом разговоре с омегой.       Столь категоричный ответ изумил Вэй Усяня и заставил его на миг заткнуться. Однако та секунда обещала быстро закончиться:       — Подожди-подожди, ты всерьёз хочешь, чтобы я стал твоей женой?       — Моё желание тут не играет никакой роли, ровно так же, как и твоё, так что изволь отправиться со мной в Пристань лотоса прямо сейчас.       Цзян Чэну в действительности было более незачем оставаться на пиршестве: он пришёл, чтобы среди сотен запахов услышать особенные нотки, способные сразу же зажечь в его сердце огонь, и, если бы их обладатель здесь был, юноша бы давно это заметил и непременно отыскал его. Но, как бы то ни было досадно, ничего не происходило.       — Ты ведь тоже уже понял, что никого здесь нет, — после небольшой паузы, добавил Ваньинь, разворачиваясь к омеге спиной. — Иначе не подошёл бы ко мне, — и сделал первый шаг вперёд, позволяя снующим людям довольно быстро скрыть свой силуэт.       Вэй Ин сжал кулаки и стиснул губы, хмуро, в некоторой степени задумчиво опустив взгляд, но пошёл вслед за будущим главой его ордена, за без трех поклонов своим мужем, едва поднимая подол ханьфу.

***

      Двое молодых адептов склонили головы, быстро произнося слова:       — Никаких происшествий на сегодняшнем параде в Юньмэне не случилось!       — Мы видели на нем вашего сына, молодого Господина Цзян.       Последние слова заставили женщину вскинуть голову, нахмурившись и тихо цокнув. Тусклое сияние свечи освещало её лицо лишь наполовину, пока вторая была вынуждена скрываться в полумраке комнаты. Впрочем, это не мешало стоящим напротив неё юношам ловить мимику на статном лице Госпожи: они видели, тёмные тени сгущались под её бровями, как становилась тоньше линия губ. Те двое выжидающе молчали, ожидая то ли грозных криков, то ли безмолвных взглядов, которые могли быть намного страшнее повышенного тона, потому, как только раздался голос, они склонились ещё сильнее.       — Не смейте докладывать об этом Цзян Фэнмяню, — строго сказала женщина.       Юноши только успели выдохнуть, как в одну секунду их тела снова заметно напряглись.       — Почему?       Пространство комнаты разрезал спокойный мужской голос и тихий скрип двери, прозвучавший с ним одновременно.       Юй Цзыюань лишь закрыла глаза, продолжая хмуриться, и вздохнула, не оборачиваясь к мужу. Позже на её лице растянулась ухмылка.       — По какому поводу ты решил навестить нас?       Двое адептов не знали, что должны делать, потому они выпрямились и отдали поклон главе ордена. Тот кивнул им в сторону двери, тихо говоря: «Можете быть свободны», и юноши поспешно удалились, оставляя только приглушенный топот в коридоре.       — Разве я не могу просто так зайти сюда, моя Госпожа? — мужчина прошёл чуть дальше, прикрывая за собой дверь. Теперь в воздухе стала ветать давящая натянутая атмосфера. — Так какое поручение ты отдала адептам ордена? — глядя на жену, через несколько секунд он добавил. — Как прошёл сегодняшний парад?       — Всё замечательно, без недоразумений: народ пел, торговцы собирали выручку, — женщина хмыкнула, покосившись на Цзян Фэнмяня и обернувшись к нему полубоком. — Тебя так интересуют отданные мной приказы?       — Да, если они касаются нашего сына.       — Правда? — в голосе Юй Цзыюань проскользнула саркастичная нота. — Я думала, он-то тебя как раз совсем не интересует, — в этот момент опасения, которые надеялись остаться плодами происков сознания в голове, подтвердились, и это не могло не заставить морщинку меж бровей увеличиться. Было ненавистно думать о неудобных столкновениях, вроде случившегося минуту назад в этой комнате.       — Моя Госпожа, Вы, видимо, не понимаете, что означает «помолвка». Альфам и омегам, которые были помолвлены, негоже ходить по такого рода мероприятиям, разве я не прав?       — Прав, — абсолютно легко согласилась Цзыюань.       — Тогда потрудитесь объяснить, почему Вы хотели утаить от меня то, что наш общий сын посещал этой ночью Парад невест в Юньмэне? — мужчина едва заметно взмахнул широким рукавом фиолетового ханьфу и сложил руки.       Юй Цзыюань резко хмыкнула.       — Потому что ты, дорогой Цзян Фэнмянь, устроил бы ему тяжёлый разговор, полный морали и обличающих высказываний, — женщина усмехнулась. — И при этом точно не обошёлся бы без напоминаний о прекрасном Вэй Усяне, который ждёт дня свадьбы, сидя в одиночестве в Пристани лотоса, так? Вот, чтобы ты знал, его я тоже давно не видела. Уверена, он также прогуливался по параду.       Цзян Фэнмянь нахмурился, опуская томный взгляд к полу, словно о чем-то раздумывая, однако вскоре снова посмотрел в упор на свою жену:       — Значит я правильно понял, ты позволяешь Ваньиню уходить по ночам? — глава ордена точно намеренно оставил без ответа последний факт, не желая говорить о поведении своего ученика, впрочем, Юй Цзыюань уже устала обращать на это внимание.       — Ты думаешь, он меня спрашивает?       — Это неважно, если ты спускаешь подобное с рук, получая доклады патрульных.       — Я не собираюсь мешать Цзян Чэну искать своего истинного супруга, пока им не стал этот наглый Вэй Усянь! Как ты можешь настаивать на его кандидатуре, закрывая глаза на вызывающее поведение? Оно ужасно! И от него ты хочешь видеть своих потомков? Только ли потому, чей он сын?       Во время своей речи Юй Цзыюань перестала держать улыбку и сохранять обыкновенную для неё строгость образа: сейчас эта женщина злилась, повышая голос на мужа, совершала редкие взмахи рукой, разрезая ею воздух в комнате и заставляя хрупкий огонёк свечи дрожать, из-за чего свет по лицу стал расходиться неровно и мигать. Она видела, как в глазах Цзян Фэнмяня отражаются эти лучи, придавая его взгляду суровости, больше отдаляя от привычной умиротворенности, но при все этом альфа был абсолютно спокоен, что непременно могло выводить из себя. Цзыюань понимала, что все её слова бессмысленны, и говорила только потому, что не было сил молчать. Фэнмяня же задели слова супруги, потому он не стал отвечать, вскоре закрыв глаза и вздохнув. Та была рада, что наконец то потеряла возможность видеть его тёмные зрачки, похожие на зеркала, потому также смогла успокоиться и принять прежний гордый вид, выпрямившись и сложив руки.       — Где он? Ваньинь.       — Понятия не имею, должно быть, уже предался сну в своей комнате, — помолчав, женщина продолжила со смешком. — Что, уже придумал, что скажешь ему, устраивая очередную ссору?       Кто-то стиснул губы.       — Вовсе нет, моя Госпожа, я просто хочу поговорить с ним. А сейчас простите меня, я должен идти.       Фэнмянь отдал поклон, прощаясь, после чего действительно покинул покои и оставил Юй Цзыюань в уединении до самого утра.       Силуэт отпрянул от стены, когда только услышал приближающиеся к двери шаги, и спешно скрылся за поворотом. Кулаки сжались, грудь наполнилась воздухом, но почти в ту же секунду обессиленно опустела. Конечно, Цзян Чэн был глупцом, раз не думал об этом: его заметили, ведь ни один Парад невест не проходит бесконтрольно, без ведома ордена и охраны, предупреждающей непредвиденные печальные случаи, и из этого вытекает следствие: скандал в главенствующем клане между отцом и матерью виновника, нарушившего известный порядок. Каждый раз, когда родители ссорились, Ваньинь не мог найти себе места, так как зачастую был тем самым главным объектом происходящего конфликта, потому и сейчас, случайно подслушав один ночной разговор, юноша потерял покой. Он шёл к своей комнате, тяжело наступая на местами поскрипывающий пол.       На лице Вэй Ина отражался лунный свет. Его чистая кожа, отмытая от пудры и прочей косметики, нежилась под ночным сиянием, когда юноша вскидывал голову, улыбаясь свежему ветерку. Усянь сидел, сложив ноги лотосом, на полу перед тренировочным полем. Он услышал шорох и откинул спину назад. В следующую минуту юноша подскочил и осторожно, крадясь, подбежал к Цзян Чэну. Тот отшатнулся от неожиданности, но быстро собрался, смерил омегу хмурым взглядом и, не уделяя ей должного внимания, потянулся к двери.       — Цзян Чэн, — раздался шёпот.       Молодой человек в фиолетовых одеждах, на удивление даже самому себе, повернул голову:       — Что? — напряжённо вздохнул.       — Извини, — отозвался омега.       Цзян Ваньинь изогнул бровь, машинально прикрывая дверь своей цзинши. По нему было видно, что он ждёт разъяснения, хотя и явно не горит желанием продолжать разговор.       — Ну, — Вэй Ин виновато опустил взгляд, улыбаясь. — Уверен, дядя Цзян выскажет тебе свое недовольство за то, что ты был на параде… То есть очевидно, вряд ли сегодня на улицах Юньмэна не было наших адептов.       Цзян Чэн фыркнул, вновь отворяя дверь:       — И где же тут твоя вина?       — Меня снова обойдут стороной в этом разговоре, — по-прежнему неловко ответил Вэй Усянь. — Ты будешь злиться. Тебя ведь это раздражает. Прости, — юноша увидел, как свернул недобрый огонёк в глазах альфы, и тут же попятился назад, замахав руками. — Нет, послушай меня! Я ничего такого не имел в виду! Просто хочу сказать, что, наверное, было неприятно видеть будущую жену в подобном месте, даже если ты ничего ко мне не чувствуешь. Это по меньшей мере позорно, и потому я извинился.       — Ты, да знаешь что такое позор? Удивлён, — Ваньинь пренебрежительно закатил глаза, уже делая первый шаг в комнату, когда за спиной вновь раздался голос. Цзян Чэн готов был ударить Вэй Ина по лицу, лишь бы тот дал ему спокойно побыть в одиночестве в столь поздний час: слышать какие-либо шумы кроме стрекота цикад не было сил, особенно если ими являлся раздражающий омега.       — Ну конечно знаю! — чуть замялся. — А вообще, я хотел предложить тебе сходить вместе к реке и поймать пару сазанов.       — Что? — обернулся альфа, изумленный быстрой смене темы разговора.       — Не так давно я набрёл на одно тихое местечко в глуши за пределами Юньмэна. Там заросли тутовника и много рыб: я видел, как они резвились в воде, большие и точно очень вкусные! Время не позволило мне запечатлеть всю эту красоту, потому я дал себе слово, что непременно приду туда снова!       Цзян Чэн изогнул бровь:       — Ну, а я-то тебе там на какую потеху? Иди один. Да и не кажется тебе, что-то тихое местечко относится к чьим-то угодьям? Если это так, то ты не имеешь права заниматься там рыболовством! — Цзян Чэн прикрикнул в конце, желая скорее оборвать бестолковый разговор. — Я собираюсь лечь спать и тебе советую, — юноша поспешил захлопнуть дверь.       — Рисование! Я хочу заниматься там рисованием! — Вэй Ин резко сделал шаг вперёд и стал преградой для действия альфы, поставив руку в проем. — У меня большие планы!       Тот гневно шикнул.       — Делай что хочешь, только отвали от меня! Я в любом случае не собираюсь тратить время на твою тупую затею! Отправляйся уже к себе в покои!       — Цзян Чэн!       Вторая попытка оставить Вэй Усяня обвенчалась успехом: Цзян Ваньинь с такой силой налег на дверь, что так закрылась, придавливая пальцы юноше, что желал ей противостоять. Тот вскрикнул, зажмурившись, и прижал руку к груди, приглаживая второй, а потом с болью посмотрел на неё, проверяя, цела ли его бедная ладонь после этого. Фаланги пальцев горели, потому омега без конца дул на них, направляясь к своей комнате: «Цзян Чэн слишком груб, да кто после такого вообще захочет общаться с ним?» Юноша грустно вздохнул.       На следующий день Цзян Фэнмянь оправдал ожидания жены и завёл не самый приятный разговор со своим сыном. Тот, за ночь морально подготовившись к нему, стоял прямо, вытянувшись по струне, и смотрел вниз хмуро: было тяжело держать себя, хотелось и приплести Вэй Усяня, так как тот тоже был на Параде невест, и начать пререкаться, говоря слова в свою защиту, и уйти с этого места одновременно со всем, чтобы ничего более не слышать, но сын главы не мог. Он выслушал все до конца, понятливо склонив голову, и подтвердил это тихим: «Да, отец». Итогом их беседы стало наказание длиною до часа свадьбы: теперь Ваньинь не смел покидать территорию Пристани лотоса.       Настроение юноши было отвратительным, и оно вовсе не становилось лучше, когда на глаза попадалась омега в тёмных одеждах, то и дело бросающая взгляды. Вэй Ин испытывал противоречивые чувства, в которые входила кричащая совесть, и именно из-за неё он не мог спокойно выходить в Юньмэн или в любые другие земли, пока Цзян Чэн был вынужден коротать срок близ пустующих ясными днями комнат, но и заниматься чем-либо с ним также не имел возможности: альфа намеренно разворачивался каждый раз, видя друга рядом.       Таким образом, солнце заходило за горизонт, уступая небосклон луне, который та, циклично повторяя движения, возвращала в полной сохранности на глаза Будде. Время приближало пару ко дню, который каждый мечтал сохранить в памяти в виде картины, вокруг которой пестрело бы золотое тонкой работы обрамление. Закрывая глаза, представляешь и чувствуешь исходящий от всего дурман красоты и благополучия, однако ни от одной вещи, почему-то, не ощущается живое тепло.

***

      Стояли сумерки. Нежный ветер приятно щекотит кожу, оставляя на ней россыпь мурашек, колышет выпущенные из замысловатой причёски пряди, создаёт мелодичный звон, пробегая по золотым украшениям: дёргаются длинные серьги в виде продолговатых капель на ажурной цепочке, переваливаются подвески с пластинами, сталкиваются драгоценные камни, прицепленные к ним. Переливистые светлые нити поблескивают в сложной вышивке на льняной ткани ярко-красного ханьфу. Руки теряются в широких рукавах, тянущихся практически до колен, в свою очередь скрытым плотным подолом; талия подчеркнута большим поясом, сбоку к которому пришит на петель маленький звенящий от движений, тонкой работы шарик — колокольчик, принадлежащий исключительно членам ордена Юньмэн Цзян.       Юноша поправляет рукава, являя на свет худощавые ладони, и попутно с тем думает, насколько же неудобны эти одеяния. Он поднимает голову, смотрит на людей, собравшихся на торжество, через полупрозрачную накидку, которая крепится к увесистой заколке, держащей в плотном захвате волосы: на ней красовались вылитые из металла лепестки лотоса; голова от неё тяжелела. Движения в свадебном одеянии получались скованными и давались с трудом, однако это полностью окупалось неописуемой красотой человека, наряженного в них. Губы его пестрели алым, подобно молодой вишне, а на щеки были наложены румяна; сама кожа белая, как снег, от слоя пудры, на которой ровные тёмные брови, густые ресницы смотрелись вызывающе, страстно, притягивали внимание, и следом за этим заискивающие взгляды разбивались о студящий барьер серебряного отлива глаз. Посмотри на любую невесту, и не встретишь такого: найдёшь тепло, льющееся от каждого жеста, каждого изменения на лице, прочитаешь счастье и звенящую колоколами радость, пьянящее наслаждение каждой секундой праздничного вечера, однако обернешься вновь к молодому юноше, стоящему в окружении гостей, но находящемуся сейчас совершенно не там, и забудешь обо всем, увиденном ранее. Останется только печаль, похожая на скорбь, и равнодушие к происходящему.       О чем он мог скорбить? Об оставленных навсегда в прошлом беззаботных днях, о ребячестве, о крепких объятиях с товарищами, о бесцельных походах по городу, о надеждах, о мечтах, теплящихся с детства, с тихой жизнью и сладким ароматом, приятно забивающим лёгкие.       Совершенно не этого Вэй Усянь ждал от дня своей свадьбы.       Вэй Ин поворачивает голову и смотрит на Цзян Чэна, стоящего рядом и вечно молчащего, в таких же красных одеяниях, только лишь с меньшим количеством дорогих украшений и без накидки поверх лица. Такой серьёзный, задумчивый; о чем он размышляет? Вэй Усянь мог бы догадаться, но не успел представить цепочку мыслей, как к ним обоим обратились со стороны, и они одновременно подняли головы, на миг забыв о мучающих думах. То было начало торжества, и их пригласили пройти к храму предков. До ушей иногда доносились чужие речи, восхваляющие молодых, желающие благополучия, но они только лишь все усугубляли, ведь ни о каком будущем счастье речь идти не могла.       Свечи у алтарей робко дрогнули, отразившись игривым огоньком на лицах людей. Двое совершили два поклона: Небесам и земле, отцу и матери; каждое их движение было плавным, будто замедленным, и было ли это связано с желанием оттянуть момент или с торжественной атмосферой, сказать было сложно. После того альфа и омега развернулись друг к другу и тогда, наверное, впервые за вечер, они встретились взглядами. Всего на миг, но эта секунда оказалась слишком тягуча. В одних глазах существовал обвал, в других — восхождение, однако все было скрыто за известным студящим рассудок барьером.       Третий поклон: поклон друг другу. И над их головами зазвенели колокола.       Ночь все больше вступала в свои права, сгущаясь над Юньмэном и Пристанью лотоса, где еще некоторое время не стихали голоса. Прямо на тренировочном поле сейчас расположились столы, полные различных блюд и выпивки, а за ними восседали приглашённые заклинатели, в том числе и из других кланов; Вэй Усянь их не знал, а если и видел, то точно не помнил ни лиц, ни имён. Он сидел, как каменный, смотря в одну точку перед собой, не обращая внимания на окружение, которое точно так же не трогало и его.       После церемонии Вэй Ин наконец то смог снять с лица накидку, и свежий ветер приласкал утомленную духотой и косметикой кожу. Молодой человек вздохнул, мирно прикрывая глаза, а после опустил их в тарелку и коротко покосился на пиалу с вином: ему совершенно ничего не хотелось, хоть и выглядела пища донельзя соблазнительно. Подумав о чем-то, он на секунду позволил себе мягко улыбнуться, и тогда его плеча коснулась чужая рука. Вэй Ин повернул голову и встретился со взглядом Цзян Чэна.       — Хочешь уйти отсюда? — тихо произнёс он почти на ухо, склонившись.       — Хочу, — кивнул Усянь.       Цзян Ваньинь осторожно встал на ноги и, поднимая одну руку на уровень груди, объявил матушке и отцу, что сидели недалеко, о своём намерении покинуть застолье. Юй Цзыюань посмотрела на него и на омегу чуть прищурившись, занося к губам наполненную алкоголем пиалу, а Цзян Фэнмянь только миролюбиво улыбнулся, склоняя голову в одобрительном жесте. Тогда Цзян Чэн и Вэй Ин переглянулись, и первый помог второму встать, предложив руку; после они вместе отправились в сторону покоев, где были уже не так отчётливо слышны чужие голоса и прочий шум. Проходя по коридору, Вэй Усянь остановился.       — Мы теперь должны ночевать в одной цзинши?       — Нет, — не оборачиваясь, отвечал Ваньинь, продолжая идти к определённой двери. — Матушка и отец ведь не ночуют.       Вэй Ин кивнул и возобновил шаг.       — Но ты хочешь сегодня спать в одной? — в полумраке было не видно, но на лице Вэй Усяня проскользнула странная улыбка.       — Мы супруги, — сказал Цзян Чэн, вставая напротив одной из комнат. — Очевидно, чего они от нас ждут, — тихо открыл дверь.       — Наследника, — омега хмыкнул, не то переспрашивая, не то дополняя. — То есть ты хочешь заделать его прямо сейчас?       — Мне ведь ничего не мешает.       — И то верно, — Усянь натянуто усмехнулся. — Но… Цзян Чэн.       Цзинши привлекала своей тишиной, обволакивающей, успокаивающей. В стенах Пристани лотоса было темно, так, как в ночном небе при отсутствии звёзд и луны. Молодой человек в красном ровным шагом прошёл вглубь комнаты, останавливаясь у стола, и поднял в руке свечу, зажигая её. Теперь можно было разглядеть лица супруг, то, как омега опустил и ответ взгляд в сторону, замявшись на пороге; Цзян Чэн поставил свечу на место и обернулся.       — Чего стоишь?       — Я буду ночевать в своей комнате.       — Не можешь, — прозвучало строго.       Вэй Ин понимал, что имел в виду Цзян Чэн: его слова не значат излияние личной воли, желание уложить омегу на постель; его новоиспеченный муж напоминал об их общем долге, обязанности, навязанной отцом. Супружеская пара не может заявлять и настаивать на своих принципах в родительском доме, однако есть множество способов обойти данную проблему, при этом не переходя границы. Вэй Усянь посмотрел на мужа:       — Останемся в одной комнате, сделав вид, что предались уединению, — наконец омега сделал первый шаг, отходя от дверного проёма. Почему-то придя к этому плану, ему стало проще и спокойнее.       Цзян Ваньинь не сводил с него взгляд: Вэй Усянь действительно был красив, как и всегда, особенно в этом торжественном свадебном облачении вместе с диковинными украшениями и розовыми щеками. Золотые капли в его ушах подлетали в стороны, когда тот наклонял голову, чуть звеня, волосы смоляным водопадом плавно стекали с плеч, своим тихим взмахом предавая воздуху сладкий аромат омеги. Все годы, проведённые в непосредственной близости, Цзян Чэн любовался им, но не смел коснуться. Это не его истинный, не его возлюбленный, но, вероятно, его судьба?       Качнул головой.       Вэй Ин принялся снимать с себя драгоценные подвески; этот процесс показался ему трудоемким, так как приходилось поднимать их через голову, прокручивать, искать места сцепления, чтобы почувствовать обыкновенную и желанную сейчас лёгкость в теле. Теперь на юноше оставалось только пёстрое ханьфу с золотыми вышитыми узорами и мерцающими бусинами. Волосы в один момент упали на плечи, и Вэй Усянь закрыл глаза, расслабленно пропуская их меж пальцев; вкус винограда и каких-то специй новой волной разошёлся по комнате. Вэй Ин снял серёжки, отходя к углу и становясь к Цзян Чэну спиной. Тогда руки ловко развязали пояс: одно лёгкое движение — ткани ханьфу свалились с плеч, открывая альфе чистую спину. Ваньинь не думал, что, наблюдая за этим действом, ему придётся сглотнуть; весь воздух будто в одночасье вылетел из легких, он сжал кулаки. Вэй Ин удивлённо ахнул и резко развернулся, вынужденно поддаваясь порыву со стороны. Его глаза встретились с чужими, и увиденное в них напугало омегу; руки отчаянно держали края одеяний, не позволяя им опуститься ещё ниже; он как мог закрывал свою грудь под распавшимися точно так же нижними одеждами.       — Так, Цзян Чэн… — начал было Вэй Усянь, но его прервали, потащив в сторону постели с раздраженным рыком.       — Невыносим, — прошептал Ваньинь, тут же приникая губами к ярко-алым.       Этот поцелуй был грубым и выглядел определённо неумело, ведь, как очевидно, для каждого он был первым. Рука альфы крепко сжимала плечо омеги, в то время как вторая вдруг толкнула его в грудь; ноги подкосились, встретившись с краем постели, и Усянь беспомощно упал, сразу же приподнимаясь. Он смотрел снизу вверх на лицо бывшего друга и чувствовал, как пальцы сжимаются от страха увиденной в глазах решимости; сердце пропустило лишний удар.       — Погоди, Цзян Чэн, стой!       Тот быстро опустился к нему, устроившись меж раздвинутых ног, и принялся за снятие своего ханьфу.       — Я думал мы решили, что просто переночуем в одной комнате! Разве ты не думал о том же?!       — Я ничего тебе не говорил, — пониженным тоном ответил молодой человек.       — А мог бы! — Вэй Усяня накрыло возмущение вперемешку с паникой. — Мы не истинные, в этом нет смысла!       — Мы супруги, демон бы тебя побрал, в этом есть смысл.       — Неужели я тебе не противен?       Тот ничего не ответил, склоняясь над омегой, проходя по непревзойденно сладкой коже губами, а затем сомкнув зубы, оставляя краснеющую метку чуть выше ключиц. В этот момент Вэй Ин испуганно выдохнул, едва не сорвавшись на вскрик, и начал колотить руками плечи и спину Цзян Ваньиня, призывая отстраниться. Его голова упала на простыни, а ноги стали сбивать их резкими движениями. Когда Цзян Чэн поднял взгляд, он потонул в изумлении, замер, словно остолбенев, и лицо его на миг приняло обеспокоенный оттенок. Прямо сейчас под ним лежал омега, смотрящий на него сверкающими от подступившей влаги глазами, дрожащими пышными ресницами, с изогнутыми в отчаянии ровными бровями, раскрасневшийся, с румянами на щеках, дышащий глубоко, прерывисто, раскрывая ядовитые губы, и напуганный, как зверь, ожидающий смерти в пасти хищника. Длинные густые волосы разметались по постели, некоторые пряди лезли в лицо, заставляя и без того кривящегося юношу жмуриться ещё сильнее. Сияние свечи зеркалило в этих светлых глазах так прекрасно, что Цзян Чэн больше не смог двинуться. Его сердце сжалось; он, гневный на свою беспомощность, стиснул губы. Послышался неровный голос:       — Прошу. Не делай этого.       Выдох.       — Я не хочу. Я не хочу детей. Не хочу…       Вдох.       — Вань…инь.       Сладкий виноград вдруг перекрыл дорогу воздуху, и стало душно.