Горький дым

      — Пошли, — я проигнорировал его вопрос, и мы стали подниматься. Я поправил рюкзак на плечах. Вахтёрша и слова нам не сказала, а лишь проводила осуждающим взглядом.       — Ну так что? — сказал Вадик, когда я снова зажёг настольную лампу, — Ты, вроде, ходишь… — осмотрел он меня, сидя на кровати, пока я стягивал свою парку и выкинул в угол промокшие кроссы. Куртку я кинул тут же в углу.       — Тут всегда так грязно? — я словно не слышу этого смуглокожего парня и осматриваю комнатушку метр на полтора. Про потолок и тёмные, будто от сажи, стены я молчу, но вот на столе и полу было пыли толщиной с кулак Стасика; на кровати тоже не лучше — пылинки давно уже втёрлись в протухшее постельное бельё и на «белой» ткани можно было увить небольшие силуэты; а на подушке вмятина, одна сплошная вмятина.       — Эй, алё! Земля вызывает Жеку! Тебе, что, Стасик последнее отбил, да? Вот бедолага, — стал стебать меня друг, сочувственно качая головой, но как только он заметил мой взгляд а-ля «не смешно», тут же начал смеяться, — Ладно, проехали… Что это ты так резко на комнату переключился? Тебя же никогда не волновало где спать, — Это точно. Помню, как-то раз мы с Вадиком сильно напились, почти полгода назад: тогда ещё Стас куда-то свалил почти на месяц и мы могли быть спокойны, гуляя по Санкт-Петербургу. Нас чуть инфаркт в гроб не свёл от такого счастья. Сначала мы напряглись, а потом, когда всё поняли, пили не просыхая дня четыре. Но Стасик резко вернулся домой, в родной Питер… Как раз вот в таком «счастливом» сорокаградусном настроении нас и застал дорогой друг. Ну мы естественно повздорили, не дали себя избить — свобода вскружила нам головы — и даже умудрились кого-то из его банды чуть-чуть помять, а потом, когда уже на шум «драки» пришла полиция, просто смотались, как мы умеем. Стасик естественно не оставил этот инцидент без внимания: мы никак не могли вернуться в общагу или прийти в знакомый кабак, тоже самое было и с академией и практикой — его парни были везде, куда бы мы могли сунуть свой нос. Поэтому несколько дней, пока они нас наконец-таки не зажали, мы ночевали везде: под мостом, на крышах, во дворах, даже в полицейском участке. Вообщем вопрос «грязности» помещения нас с Вадиком мало когда интересовал. Но сейчас…       По сравнению с квартирой Элен — не хочу думать, что был в логове самого дьявола и остался жив — моя комнатушка, которая как-будто принадлежала ещё и Вадику, переживала не лучшие времена, особенно вон тот левый угол…       — Не знаю, просто… — я почесал затылок. А что, плохо что ли, что я хочу прибраться?       — Родоки что ли приедут? — спросил Вадик. Он встал около меня, и мы вместе стали осматривать фронт работ.       — Нет, — думаю вряд ли моя мама вообще захочет навестить меня в незнакомом городе. Нет, она меня любит и всё такое, но просто бросить свою работу хоть и на пару дней она не может, поэтому все эти три года за мной присматривает дядя Костя и всё докладывает маме, ну или не совсем «всё»…       — Жека, ты сейчас сириусли? — спрашивал меня Вадим, после того, как мы сгоняли до вахтёра и чуть ли не со слезами на глазах попросили «инвентарь» для уборки. — Я до сих пор не верю, что мы занимаемся этим.       — Ну надо же хоть когда-нибудь убираться… — я намочил тряпку в ведре и пытался её выжать. В принципе, я и сам не особо понимаю, что со мной происходит. Видимо, встреча с Элен открыла, а точнее оттёрла в моей душе что-то такое чистое и светлое, что хочет делать хорошие дела и прочее, в то время, когда её брат — полная противоположность этого ангелочка — вечно пытается втоптать меня в грязь, тем самым разрушая меня и мою добросердечность. Подумать только, на что способна одна лишь встреча с этой девушкой…       — Да кто так тряпку выжимает! — ругался Вадик. Он подошёл ко мне и тоже взялся за тряпку. — Вот так надо, — он перекрутил её концы и ткань сжалась. Наши руки соприкоснулись.       — А ты где так научился? — ухмыльнулся я. Ну, Вадик, не перестаешь меня удивлять…       — Поработай с моё, тогда точно научишься, — тоже смеялся Вадя. — Так, ладно, давай начнём, — он посмотрел на меня, ожидая ответа. Я округлил глаза. Об этом я не подумал как-то… — Да, блин… — страдальчески произнёс он. — Давай сначала пыль вытрем, а потом пол, затем и до кровати дойдём.       — Как скажете, мастер Угвей! — я сложил руки и поклонился.       — Работай, ишак, а не придуривайся! — Вадик вырвал у меня тряпку и начал меня лупить.       — Ладно-ладно, начальник, не ругайся! — мы стали бегать по всей комнате, поднимаю всю пыль. Спустя часа три мы смогли прибраться, хотя это было не так сильно и заметно: пыль-то мы вытерли, стол протёрли и подоконник, даже полы помыли, но вот стены никак не отмывались, а огромный слой грязи на ножках кровати мы стирали, но потом бросили эту затею — конструкция была настолько хлипкая, что я и Вадик решили, что это её защитный слой и если его убрать, то нам будет спать негде.       — И всё-таки, ответь, нафига? — мы сидели с Вадиком на полу и опирались спинами на кровать, пялясь в потолок. Усталость, которая накрыла нас обоих перерастала в чувство эйфории и мы сидели словно два обдолбанных наркомана.       — Не знаю… — в очередной раз ответил я. Потом повисло небольшое молчание, которое всегда бывает в рассказах подобного типа. Тишину прерывало лишь прерывистое дыхание Вадика — парню давно пора в больничку провериться, только тот всё по работам шастает, некогда ему. — Я с одной девчонкой познакомился… — с опаской начал я, но на моё удивление Вадик как-будто не слышал моих слов, и я продолжил. — Она очень добрая и милая.       — Красивая? — тихо спросил друг, пока через распахнутые насквозь окна на нас смотрели питерские звёзды.       — Безумно, — также тихо ответил я.       Я больше ничего не сказал, а только смотрел на темные грязные углы, переводя взгляд с левого на правый и обратно. Так прошло много времени и я не заметил, как мои веки сомкнулись и я очутился в мире сна.       Я никогда не верил, когда люди рассказывали про свои сны. Сны как сны, чему тут удивляться? Вообще, я думаю, что сон — это отображение твоих эмоций за день, воспоминаний из прошлого и твоих впечатлений — не более. Поэтому всегда, когда кто-то говорил про вещие сны, я морщил нос от неприязни. Не то, чтоб я не любил спать или наоборот: я относился к этому как к естественной нужде, точно так же когда тебе хочется есть. Раньше я обожал спать: мне казалось, что я могу контролировать сон и что это моя маленькая вселенная, которой я управляю сам. Это было единственное место, где можно спрятаться от Стасика. Так было до тех пор, пока мне не начали сниться кошмары. Первое время я просыпался в холодном поту от страха и отчаяния, что не могу спастись от угнетения даже в собственной голове, а потом привык и даже не просыпался больше, а просто переносил. «Ещё одна ночь» — думал я, морщась на кровати, когда в моём бессознательном воображении банда Стасика снова пинала меня на земле. Эта боль и глупое чувство страха внутри засели во мне так плотно, что я не удивлялся утром, когда от ночных кошмаров у меня болел живот, случался спазм или какое-либо другое проявление физической боли на нервной почве.       Сегодня была другая ночь. Мне приснилась Элен.       Я знаю, что она приснилась мне из-за моих ярких впечатлений и прочего, но в этот момент, когда я увидел её ещё не осознав, что это сон, я был по-настоящему счастлив. Я как-будто чувствовал, что моё сердце чаще забилось. Она была в таком красивом легком белом платье. Она кружилась где-то там, вдалеке. Её волосы развивались на ветру, и я удивлялся, как её кудри были такими стойкими, что не растаяли на солнце? И я всё смотрел на неё и смотрел, а она кружилась и кружилась, как-будто в замедленной съемке. Но всему есть конец.       Я проснулся от сильного холода, настолько сильного, что я продрог до костей. Еле разлепив глаза я заметил, что лежу на твёрдых досках кровати у стены, накрытый своей же курткой. Когда я немного приподнялся, то заметил поверх своей ещё и куртку Вадика, который так же лежал рядом со мной разбросав свои конечности по всему периметру.       — Ужасно холодно, — я медленно стал натягивать свою парку, отгоняя остатки своего чудесного сна. Тут я почувствовал ветерок и взглянул на окно. Подоконник был завален снегом, потому что наше окно всю ночь было открыто. Сон резко куда-то пропал, и я вскочил как ошпаренный. Голыми ладонями сгребая снег на улицу, я пытался закрыть ставни окна дрожащими руками.       — Вадик, блин! — заорал я. Я не сомневался, что уснул первый, ведь именно Вадя перетащил моё тело на кровать и, закидав мою плоть куртками, преспокойненько засопел рядом, забыв про окно. Парень даже не шелохнулся от моего крика, только немного перевернулся на другую сторону и снова засопел.       Я только цокнул на его беспечность и поднял с пола подушку, которую вчера мы так и не отнести в химчистку, хотя очень порывались это сделать. Я со всего размаху швырнул её в Вадика, а тот даже не проснулся. Забрал подушку, подложил под голову и продолжил смотреть свой десятый сон. По рассказам парня, ему вообще не снятся сны — только чёрный фон и всё. Ему это нравилось, ведь, когда ничего не отвлекало, он мог отдохнуть от вечной беготни и постоянных подработок.        Я не стал его будить — всё равно это бесполезно. Я осмотрел комнату. На кровати не было ни матраса, ни одеяла — всё это было свалено в угол комнаты, где до этого валялась моя куртка. На столе почти ничего не было, кроме лампы и двух старых тетрадок-черновиков, всё остальное было затолкано в два рюкзака и валялось в углу… Так стоп? В углу их нет. А вот, под кроватью. Всё норм. Я взглянул на свои часы и, вытащив один из своих рюкзаков, поплелся к выходу. Пора на учебу и плевать, что я проспал около двух пар.       Вообще-то после вчерашнего выходить на улицу мне опасно — в идеале просто сидеть дома под тремя замками. Когда я стал подходить к посту вахтёра, то заметил стоящих перед общежитием толпу парней. Вот за что я люблю бывшую зечку Инну Васильевну, так за то, что она не пускает чужаков в общагу, ну и за то, что она считает Вадика учеником академии. Я очень тихо поздоровался с ней и быстро развернулся. Ну через черный вход, так через черный… Я не гордый, как мы уже знаем. Как только я смог завернуть в коридор, то сразу же рванул к пожарному выходу.       Ситуация стандартная и, если быстро перебирать ногами и внимательно смотреть по сторонам, можно выйти вполне сухим из воды. Так, тут немного сыро и темно, но на то это и черный ход. Небольшая красная тусклая лампочка — это единственное, что освещало мой путь. Опираясь на стены, и добрался до промерзшей двери. Я навалился на неё всем телом и смог вдохнуть морозный воздух. Надеюсь, железяка достаточно тихо скрипнула, чтобы парни не слышали о моем уходе. Сколько они уже стоят?       Я поправил рюкзак и накинул капюшон, по-тихому отходя от здания общежития всё дальше и дальше. Надеюсь Вадик додумается уйти на работу через окно, а не через парадный вход. Хотя, после таких спонтанных ночевок он всегда сваливал через окна, боясь вахтёршу. Я обошёл кругом и стал переходить дорогу в десяти метрах от толпы.       Грязи на улице было примерно столько же, сколько и снега, поэтому перейти дорогу было для меня настоящим испытанием. Я вошёл в здание, боязно осматриваясь по сторонам, чтобы не встретить Стасика. Он, наверное, думает, что сегодня я и вовсе не сунусь в академию. Я прошёлся по лестнице и стал искать нужную аудиторию. Сейчас идёт вторая пара и после будет последняя на сегодня. Я подошёл к нужной аудитории, достал наушники и облокотился на стену. Теперь я полностью соответствую образу загадочного однокурсника.       Через пару минут — достаточно быстро — прозвенел звонок, говорящий о конце пары. Из аудитории стали вываливаться студенты. Они даже не замечали меня и, видит Бог, это было взаимно. Дождавшись когда основная масса первокурсников покинет аудиторию я аккуратненько пошёл к последней парте. В кабинете ещё оставалось пара-тройка учеников, но и те надолго здесь не задержатся. Я спокойно тыкал в экран моё раздолбанного смартфона, пока не запнулся об ступеньку и один наушник, который чудом и лишь изолентой держится всё это время, выпал у меня из уха.       — Блин… — материться я как-то не приучен, поэтому тихо выругавшись я пытался поймать свой вакуум. До моего слуха донеслись голоса первокурсниц с соседней парты.       — Давай быстрее! Мы не успеем пообедать! — пищала первая. У неё был такой противный голос, наполненный детской обидой, которая уже не смотрится в её возрасте и вместо желаемого умиления вызывают одну тошноту.       — Да-да… Сейчас… — тихо сказал другой голос и я застыл в полусогнутом состоянии.       — Твою за ногу… — по мне рекой полился холодный пот и стало темнеть в глазах — это была Элен.       Я понял, что таким образом я привлекаю слишком много внимания и стараюсь незаметно пройти мимо. Я прикрываю лицо капюшоном и иду дальше.       — Всё, идём, — девушка стала подниматься с места именно в тот момент, когда я проходил около неё, и она врезается в меня. — Прости! — Как это бывает в банальных романтических фильмах её учебники, которые она по каким-то неизвестным причинам несла в руках, прижав их к себе, упали на пол и стали скатываться по ступенькам, а некоторые остались валяться у наших ног.       «Какого черта!!!» — я орал про себя. — «Если сейчас уйду, то потом будет стыдно смотреть ей в глаза, но если сейчас помогу, то…» — Я не успел закончить свою мысль.       — Прости, можешь отойти немного? — она легкой рукой оттолкнула меня и подняла свою тетрадь, которая была прямо у моих ног. Когда я опустил глаза, то за секунду до того, как она её убрала, я смог заметить наброски будущих портретов. Мало кто делает такие хорошие и проработанные эскизы в тетрадях, а не на холстах. Я немного покраснел. Мало того, что она дотронулась до меня, так у неё есть такая же привычка рисовать в тетради. Может, я, конечно, ошибаюсь, но одна мысль о том, что в чём-то мы с ней схожи заставила трепетать моё слабое сердце.       Как только девушки вышли из аудитории в неё стали заходить мои однокурсники. При виде ребят я вернулся «с небес на землю» и быстро, перебирая две, а то и три, ступеньки одним шагом я поднялся к последней парте. Кинул рюкзак на стол и устроился покомфортнее.       Всю пару я не мог думать ни о чем, кроме как о лёгком прикосновении Элен. Отпечатки её маленьких пальчиков прожгли мою кожу даже через футболку и, казалось, горели до сих пор. Я чувствовал жжение, эйфорию и… страх.       Питер научил меня холодному рассудку, и теперь я понимал, что всё эти эмоции могут стать для меня моей кончиной. Я должен радоваться, что Элен не узнала меня, но вместо этого лишь в сотый раз касаюсь своих ребер, которые были обожжёны её теплом. Моя бдительность уменьшилась, скорее всего нарушится сон и аппетит, плюс вечные мечты и желание её видеть. Как только я подумал об этом, то сразу понял: моя смерть — это влюбленность.