Разноуровневые

      Героем Курьер не был.       Даже больше — попроси кто-нибудь Аркейда найти того, кто хуже всего подходил на роль спасителя человечества даже в локальных масштабах, он бы Курьера назвал и даже не задумался о других вариантах.       С ним было парадоксально хорошо и чертовски плохо, беспрецедентно легко и невыносимо сложно одновременно — будто кто-то надел на клубок из противоречий человеческое тело и выпустил в мир ради собственного развлечения. Посмотреть, как будет справляться. Заразившись неопределённостью, Аркейд часами искал и не находил слов, чтобы описать своё двоякое отношение, скакавшее как стрелка неисправного компаса.       В Курьера невозможно было не влюбиться — позорно, с треском и по самые кончики ушей вляпаться в зыбучие пески слегка насмешливой ухмылки и самодовольно прищуренных глаз. Геннон тоже едва не обманулся — и случись так, был бы рад не замечать очевидного, отмахиваться от зудящей над ухом интуиции и, как говорили до войны, игнорировать слона в комнате. Но в его случае правда насчёт Курьера вскрылась во второй вечер после встречи — это, кстати, беспокоило отдельно. Остальным он, как выяснилось чуть позже, предпочитал показывать фасад насколько получалось дольше. Красивую ширму, за которой не было видно, насколько размытые у него понятия о морали и справедливости.       Курьер не боялся убивать — откровенно говоря, иногда выглядело так, словно он этим от души наслаждается. Геннон периодически вспоминал, перекатывал в памяти, как однажды в Новаке он проснулся в пустом номере, вышел в по-ночному зябкий двор мотеля и с какой-то болезненной чёткостью понял, кто стреляет в логове банды неподалёку.       Когда Курьер узнал, что в лагере Форлорн-Хоуп проходит соревнование на укрепление командного духа, то улыбнулся, восхищённо отдал дань воображению солдат и задумался. А ночью Аркейд проснулся в палатке один. Когда на рассвете Курьер с грязными, свалявшимися от запёкшейся крови волосами появился в лагере и бросил на стол в бараке связку ушей — неровно отрезанных, с болтающимися у мочек ошмётками кожи — парни молчали. А Генонну стало жутко. Вчерашние мальчишки, устроившие это жестокое состязание, отреза́ли уши только у мёртвых уже легионеров. Доктору хватило одного взгляда на ржавую цепочку с трофеями, чтобы понять — Курьер хватался за нож гораздо раньше. На робкие вопросы Секстона он пожимал плечами и устало, но беспечно улыбался, сквозь ресницы наблюдая за реакцией Геннона. Непонятно, чего ждал — явного отвращения (будто Аркейд не понял до того, с кем связался) или похвалы (будто ждал, что старающийся жить правильно Аркейд сможет отречься хотя бы от части своих взглядов ради него). И в итоге довольно хмыкнул, когда Геннон безучастно заметил: — Полагаю, Нельсон можно считать свободным.       Курьер поправил только: — Очищенным.       И, заложив большие пальцы за ремень, вышел из провонявшего барака, наслаждаясь шёпотками за спиной. Геннону не было жаль легионеров. Место для жалости к кому угодно находилось всё реже. Он чувствовал, что часть чужой тьмы осела на нём, расползлась отвратительным пятном по белому халату, и отмыться не получилось бы и в дистиллированной воде с разведённым в ней порошком.       Ещё Курьер не гнушался мелкого воровства, жульничества, вымогательства и шантажа, а такого же умелого шулера было не найти и во всей Неваде.       На каждое достоинство находилось по паре недостатков, от которых разумный человек бежал бы на другой конец пустоши с первым же караваном, предварительно сменив имя.       Аркейд небезосновательно считал себя разумным человеком, но почему-то оставался на месте.       Возможно, дело было в этой нежданной и тяжёлой, как литое дуло артиллерийской пушки, откровенности, которую почти сразу же Курьер вывалил на Геннона, прохладно ухмыльнувшись — мол, ну и что ты будешь с этим делать. Для Аркейда осталось загадкой, почему он не собирался делать ровным счётом ничего.       Ни с тем, что почти круглосуточно находился рядом с беглым НКРовским преступником, который рассмеялся в лицо полковнику Шу, когда тот узнал его. Ни с тем, что сам Аркейд начинал неизбежно чувствовать, узнавая его, слой за слоем снимая маски. — А мамаша моя однажды просто устала спрашивать, какого чёрта, и просто пожелала не сгинуть на пустошах как дикой псине. Так и трепыхаюсь вот, — разводил руками Курьер в очередном оглушающем приступе искренности. Затягивался до самого дна наверняка почерневших уже лёгких окурком и выбрасывал в сухую траву на обочине. Чёрт знает, сколько пожаров начинались из-за него, прагматично думал Аркейд, сбегая от мыслей о том, что теперь косвенно помогает их устраивать. Недеяние — тоже вид преступления, а Геннон даже спустя несколько месяцев по-прежнему не собирался ничего делать.       В том числе с тем, что начинал понимать Курьера — это должно было пугать, это меняло его самого, и далеко не в лучшую сторону.       Так говорила Джули.       Так сказал Крегер.       Это заметили все.       Курьер лишь усмехался.       Иногда его поступки внушали отвращение, от холодной расчётливости по спине пробегали пугливые мурашки, но развернуться и уйти не получалось. Точнее, пару раз Аркейд смог, заработав только равнодушные взгляды, где под ненастоящим льдом бушевали тщательно сдерживаемые ураганы эмоций. После третьего, когда Курьер вопреки логике вернулся опять и попросил идти с ним, Геннон задумался, нахмурился сосредоточенно и потребовал совершенно ненужные два дня на решение.       Чтобы на исходе первого постучать в обшарпанную дверь на втором этаже «Атомного ковбоя» и позволить втянуть себя за воротник внутрь.       Чтобы ответить «да» на короткое, царапающее уши насквозь фальшивым безразличием «хочешь?», сдаться чужой тьме, которая так удобно резонировала с тщательно запрятанной собственной.       Укусы потом горели по всему телу, будто его обдало раскалённой шрапнелью от осколочной. В горле драло, сорванный за ночь голос скатился до сиплого шёпота. Но Аркейд даже вспомнить не мог, когда чувствовал себя настолько живым.       Через месяц он взахлёб глотал худший в мире виски из оставленной ему на хранение фляги и, глядя на пляшущий костёр, всерьёз раздумывал, не рассказать ли про Анклав. Когда-то он считал пьяное отчаяние одним из худших последствий, но пьяный секс с вернувшимся с очередной охоты Курьером, перебил и это. От него пахло жестокостью и порохом, Аркейда вело и засасывало в бездну — он поддавался, хоть и приходилось поглубже заталкивать пробивающееся сквозь наросшую толстую шкуру отвращение к себе.       Иногда Курьер совершал правильные, идеальные в своей гуманности поступки. Обеспечив выгоду для себя, но тем не менее. Раздал электричество с «Гелиоса». Помог Последователям. Его мотивы прятались за широкой дружелюбной улыбкой, никогда не трогавшей расчётливо прищуренные глаза. Людям было достаточно внешнего обаяния, Аркейду хотелось понять до конца. И чтобы его поняли.       Когда он чувствовал, что окончательно теряет почву под ногами, то пытался заводить тот самый разговор. Вопреки сомнениям, что сможет его закончить — у Курьера тоже могли быть принципы, хоть ничто не указывало на их наличие. — Знаешь что, детка? — нежно спрашивал Курьер, перекидывая в пальцах нож. — Я скажу тебе кое-что.       Аркейд облизывал пересохшие губы, думая — а ведь ему ничего не стоит воткнуть этот нож мне в грудь по самую рукоятку. Провернуть, вытащить и полоснуть по горлу, чтоб наверняка. — Мне плевать, что было раньше. Ты мог бы хоть мутантам надрачивать, а в свободное время кормить детей пирожками с кротокрысиным дерьмом. Значение имеет лишь то, кто ты сейчас. И это, — он проводил лезвием вертикальную линию в воздухе, будто обрубая связь между прошлым и настоящим, — мне по нраву. Всё, что было, сделало тебя таким. Всё, что сделал я, привело меня сюда.       Он поднимался на ноги, тянулся ближе, наклонялся или поворачивался — в зависимости от того, где их заставал этот разговор — и затыкал сомнения своим горячим языком и мрачно безумными глазами. Он выдавал ласку и жёсткость выверенными дозами, ровно настолько, чтобы Геннон добровольно забывал, зачем ему в чём-то сомневаться.       Иногда он слышал, как за добрые дела кто-то называл Курьера героем. Хватали за руки, стоило оказаться в поселении, благодарили. Аркейд никак не мог сопоставить всё это с тем, кого видел каждый день рядом.       И однажды, в начале самого долгого их похода, Курьер объяснил: — Герой не обязан быть хорошим человеком.       Ветер трепал волосы, рвущийся войной на части Вегас и ожидавшие своей участи люди остались далеко за спиной.       Аркейд даже согласился бы.       Только вот героем Курьер не был.