Разноуровневые

What a lovely way to burn

Peggy Lee — Fever

      За запертой дверью выделенной для тренировок комнаты в Замке шумно. Жизнь в безопасности тщательно отстроенных стен не затихает ни на мгновение, и если постараться, то можно различить отдельные слова, тонко просачивающиеся сквозь трещины в камне, но сейчас Данс совершенно не в состоянии их разобрать.       Тихий вздох бесследно растворяется в фоновом шуме, капля пота на виске остывает почти моментально, но Дансу невозможно жарко. Жар накатывает и покидает его волнами, и каждый из этих приливов заставляет его едва слышно ловить ртом воздух.       Он смаргивает чаще необходимого, уставившись в одну-единственную точку на стене чуть выше уровня глаз, и ему кажется, что он навсегда запомнит узор тёмных прожилок в камне. Данс готов на всё, чтобы удержать взгляд, не позволить ему сползти ниже, где Уилл Роджерс придерживает его за бёдра на скамье тренажёра. Потому что вечно занятой генерал минитменов, которого совершенно точно кто-то активно искал не больше двадцати минут назад, не решает чрезвычайно важные вопросы снабжения или обороны, а сидит на каменном полу перед тренажёром и увлечённо ведёт губами по внутреннему шву спортивных штанов Данса.       Стук крови в ушах оглушает Данса сильнее грохота самодельных гирь за спиной.       Когда Уилл загадочно сверкнул глазами, предложив интенсивную тренировку, стоило догадаться, что это окажется чёртова ловушка. Особенно когда он предложил начать с отжиманий, а на втором подходе заставил его раздвинуть ноги и поставил между ними вплотную одну ступню так, что к третьему десятку это стало походить скорее на изощрённую пытку, нежели на упражнение.       — Выше, — требовательно командует Роджерс ему в пах, — я знаю, ты можешь.       Данс неровно втягивает воздух сквозь зубы и старается оттолкнуть рукояти тренажёра так, чтобы услышать щелчок натянутой тугой пружины позади. Он сжимает их, будто от этого зависит его жизнь, и это делу совершенно не помогает. На верхней губе собирается испарина, пот течёт ручьём между лопатками, а мышцы подрагивают от напряжения, но все мысли об этом вылетают из головы, стоит Уиллу взглянуть на него с невыносимым восхищением.       — Ещё выше, — ласково приказывает Уилл, и Данс сглатывает жалобный всхлип, когда разгоряченные ладони, оглаживающие его бока, перемещаются на грудные мышцы.       — Я н-не… хн-н… — возражения скатываются в сдержанный стон, стоит Уиллу на пробу задеть и потереть его сосок.       — Ещё раз, — одновременно Уилл накрывает его через штаны, жадно наблюдая за тем, как Данс рефлекторно толкается в руку, но изо всех сил старается продолжать, даже когда начинает сползать по спинке сиденья, чтобы неосознанно прижаться ближе.       Это нечестно, что Роджерс выглядит так спокойно, умиротворенно почти, когда сам Данс уже готов взвыть, потому что ощущений слишком много, но всё ещё недостаточно. Роджерс сидит перед ним с таким видом, будто всё, о чём он мечтал в жизни, сейчас находится в этом небольшом закоулке замка, где эхо собственных стонов заставляет Данса краснеть ещё больше, чем всё происходящее.       — Ради всего святого, Роджерс, — Данс пытается спрятать смущение за раздражением, но голос предательски дрожит, а сам он беспомощно выгибается под его руками в который раз подряд, — сделай уже что-нибудь!       Уилл в ответ довольно улыбается, стягивает с него штаны вместе с бельём и закидывает его ноги себе на плечи, устраиваясь между ними удобнее. В отличие от него, Уилл полностью одет, и шероховатая, пропитанная укрепляющим составом ткань его любимой униформы слегка царапает внутреннюю сторону колен Данса, добавляя новую ноту к коктейлю чувств, который уже бушует внутри.       В каждом движении Роджерса сквозит столько неподдельного благоговения, сколько не найти даже в церкви. Это слишком незнакомо, это пугает Данса сильнее, чем теоретическая возможность оказаться в одной рубахе посреди Светящегося моря под радиоактивным дождём, но он был бы готов зубами выгрызать своё место под обжигающим взглядом Уилла, если бы оно и так не принадлежало ему.       Данс едва удерживает за крепко стиснутыми зубами уже привычную лавину слов. Руки зудят от желания притянуть Уилла за шею и начать лихорадочно, одержимо шептать в общий воздух, сбиваясь на каждом слове: я умру за тебя, я буду жить ради тебя, я пойду за тобой в ад, только скажи и я сверну горы, сделаю этот сломанный, несчастный мир достойным тебя; но Роджерс давно дал понять, что ему это не нужно. Данса не перестаёт удивлять тот факт, что этот восхитительный, воспитанный совершенно другим временем человек выбрал именно его, что он продолжает выбирать его вопреки всему, что бросает жизнь на их путь.       — Такой красивый, — бормочет Уилл, покрывая поцелуями нижнюю часть живота Данса, и тот не сдерживает глухой стон, запрокидывая голову назад.       Уилл не скупится на похвалу, всегда готов оценить по достоинству чужие усилия, и Дансу нередко приходится перед ответом выдохнуть несколько раз, пока его захлёстывает горячая волна удовлетворения от щедрых слов. Сейчас же он даёт ей прокатиться по позвоночнику раскалённым металлом, разрешает себе присвоить удовольствие от того, что Уиллу нравится, как напрягаются мышцы под его губами, от которых Данс уже не в силах отвести взгляд.       — Вот так, не сдерживайся, — успокаивает его Уилл и Данс окончательно отбрасывает попытки продолжать подобие тренировки, а вместо этого повисает на верхней перекладине, скрестив лодыжки за поясницей Роджерса. Тренажёр натужно скрипит, едва выдерживая его вес, но Уилл, более чем готовый воспользоваться своей силой, надёжно подхватывает его под задницу и наконец тянется за поцелуем.       Данс не любит признавать, что от каждого поцелуя с Уиллом у него подкашиваются колени. И дело даже не в очевидном опыте — он был женат, чёрт возьми. Нет, всё дело в том, что каждый поцелуй заставляет его ощущать себя ценным. Важным. Хотя бы для одного человека в этой богом забытой пустоши. И Данс не всегда знает, что с этим делать, но он учится.       С самого начала прикосновения Уилла становились откровением, в котором он нуждался больше воздуха, сам того не подозревая. Даже сейчас, когда Роджерс уже выучил наизусть способы, которыми можно заставить Данса отчаянно плавиться от желания, иной раз за ребрами сладко трепещет нечто неосязаемое. Особенно когда Уилл размашисто проводит языком по его шее, снова планируя оставить несколько засосов, которые точно будет видно над воротником формы.       — Можно? — мурлычет он едва слышно, остановившись на своём любимом месте под челюстью.       Последнее слово всегда за Дансом, и он до сих пор чаще отказывается, чем соглашается — в Братстве не поощрялись неуставные связи, поэтому любые интимные контакты проходили бесследно по обоюдному согласию, и от многолетней привычки сложно избавиться… Но Уилл всегда выглядит таким довольным, если замечает, как Данс безотчетно поправляет воротник, чтобы прикоснуться к оставленным меткам, что это стоит даже редких перешептываний между обитателями форта.       Вместо ответа Данс притягивает его за затылок и откидывает голову, давая Уиллу свободу делать всё, что ему вздумается. Привычное к нагрузкам сердце колотится в груди, погружая его в почти гипнотический транс, и Данс вздыхает, когда Уилл наконец-то отрывается от его шеи, медленно опускает его ноги на пол и отходит на полшага с довольной ухмылкой.       Впервые с начала «тренировки» Уилл к нему вообще не прикасается. Данс находит этот факт крайне неприятным.       — Остался один подход, — хрипло сообщает он, складывая руки на груди, и Данс послушно падает обратно, едва успевая удивиться тому, насколько сильно ему хочется услышать от Уилла, что он всё делает правильно.       Дансу не слишком удобно на хоть и обитой тонкой кожей, но твёрдой скамье, влажные ладони скользят по рукоятям тренажёра, а за дверью опасно близко раздаются чьи-то голоса, заставляя его замереть… и всё это мгновенно теряет смысл. Потому что Уилл неотрывно наблюдает за ним, прикрыв потемневшие синие глаза. Потому что правая рука Уилла медленно спускается к начищенной пряжке ремня, словно он не может её контролировать. Потому что Уилл, чёрт его подери, говорит:       — Покажи мне себя, — и Данс почти рефлекторно расставляет ноги намного шире, чем нужно для устойчивой опоры, сильнее прогибается в спине и напрягает бицепсы так, что на них вздуваются вены.       Роджерс закусывает губу.       На долю секунды Дансу кажется, что сейчас он снова упадёт перед ним и на этот раз не отпустит, но Уилл сглатывает и низко приказывает:       — Продолжай.       Данс теряется во времени и ритме, пока Уилл наконец жестом не подзывает его к себе.       — Как?       Давно знакомый вопрос в этот раз проносится в голове Данса ураганом, разметав и без того раздробленные осколки мыслей.       — Хочу тебя, сейчас же, — он тянет его руку за запястье вниз и старается звучать так убедительно, насколько может. Выходит бесстыдно и капризно.       — Есть, сэр, — тем не менее подыгрывает Уилл, выдыхая ему на ухо, и Данс откладывает на будущее мысль о том, как от этих слов его прошивает горячей молнией. Роджерс с завидным энтузиазмом придаёт знакомой рутине новый вкус, а Данс не находит в себе сил или желания противиться.       Он знает, что в углу стоят деревянные паллеты с подушками, временно заменяющие нормальный диван. Знает, потому что сам обустраивал это помещение, но его внимание полностью сосредоточено на том, как чудесно сбивается дыхание Уилла, когда Данс одним движением стягивает кожаный шнурок с его волос и коротко, настойчиво дёргает отросшие пряди, поэтому удар по щиколотке сзади застаёт его врасплох. Уилл надёжно прижимает его к себе, но Данс не успевает проследить, как оказывается на спине, в то время как Уилл устраивается на боку между ним и стеной, сталкивая на пол скомканное покрывало.       Роджерс смотрит на него, как на сокровище. Данс захлёбывается под осязаемо тяжёлым взглядом и идёт камнем ко дну его морской синевы, уже не представляя без этого свою жизнь.       Уилл просовывает одну руку ему под поясницу, его пальцы останавливаются на талии, чуть ниже одного из последних шрамов, и у Данса перехватывает дыхание как от удара по диафрагме. Уилл не даёт ему перевести дух, наконец обхватывая второй ладонью его член и продолжая выцеловывать ключицу, так что ему только и остаётся, что толкаться бёдрами вверх в надежде, что Уилл поймёт намёк и ускорится.       Его движения уверенны, размеренны, методичны и совершенно невыносимы. Единственное, что удерживает Данса от попытки сказать ему об этом — знание, что если он сейчас откроет рот, оттуда не вырвется ничего кроме бессвязного скулежа.       Данс не может перестать облизывать пересохшие губы, его мир сужается до площади соприкосновения с телом Уилла, до тлеющей под кожей потребности чувствовать его везде. Когда тот наконец решает сжалиться над ним, он уже даже не уверен, что способен это выдержать.       — Я бы сфотографировал тебя сейчас, если б мог, — грязно шепчет ему Роджерс, задавая абсолютно беспощадный темп, — тебе так идёт этот голодный, отчаянный вид…       Данс протяжно стонет, когда даже не эти слова, а сопровождающий их контрастно нежный поцелуй за ухом утягивает его в ослепительную вспышку, жадно поглощающую все чувства. Когда он наконец приходит в себя через прекрасно неопределённое количество времени и тянется к ремню Уилла, тот его останавливает и качает головой:       — Не сейчас, — прежде чем Данса успевает охватить досадное удивление, Роджерс продолжает с многообещающей ухмылкой, — к этому мы вернёмся вечером.       — Я это запомню, — обещает Данс, уже предвкушая, как с наступлением ночи позволит себе затащить Уилла в генеральскую спальню и отплатить ему с лихвой за всё, что он устроил.       Шорох тонкого покрывала, которое натягивает на них обоих Уилл, выдергивает его из тихого блаженства и заставляет снова приоткрыть глаза.       Дансу не нужно, чтобы Роджерс оставался с ним сейчас, задерживать его нет ни единой обоснованной причины, и он ни за что не станет озвучивать, что ему просто этого хотелось бы. Уилла ждут, и уже давно, только он сильнее утыкается носом в шею Дансу и задевает губами пульс так, что вибрация от его голоса прокатывается по всему телу:       — Дай мне полчаса, хорошо?       Данс даже не прячет счастливую улыбку.