Кадуцей

Она говорит, что всех заберёт. Каждую живую душу. Смотрит на него глазами, полными огня, от неё разит пылью и сожжённой мёртвой плотью. Всех заберёт. Оставит от Города лишь пепелище, ни единой слезинки не прольёт, не сжалится, ведь имя ей — Чума. Полчищами крыс пронесётся она над травяным пологом, смахнёт с шахматной доски несчастные пешки и саваном укроет Многогранник, что был, есть и будет возвышаться надгробием над тем, что звалось Городом. — В глаза мне смотри, Бурах. Он не отвечает, лишь руки в кулаки сжимает да рычит по-медвежьи. Поднимает взгляд на неё, смело заглядывает в глубокие очи и качает головой. — Не заберёшь их. Не спрячешь. Я преуспею, я смогу… — Ты сам на грани смерти. Кровь на накидке твоя, не утешай себя иллюзиями. Артемий касается рукой груди — на пальцах остаётся бурый след. В тумане сна кажется, будто воздух пульсирует, и он вспоминает, как мягко приняла его земля. Как раздался выстрел в тишине барака. Как он упал и падал, падал, падал в объятия морока. Чума смотрит на его руки тоже и скрежет её голоса прорывается сквозь бездну мрака: — Красиво вошла пуля. Не дура. Застряла где-то в груди у тебя да вышла с божьей помощью. Щенки твои тебя спасли, Бурах. Спасибо им скажи, пока не поздно. Артемий молчит. Чума усмехается. В темноте продирается сквозь сонливое безмолвие фраза, сказанная кем-то снаружи: — Жить будет. И Бурах просыпается, сипло вдохнув в лёгкие спертый воздух, наполненный ароматами медикаментов и трав. Он дома. Дышит Медведь, но каждый вдох отзывается болью. — Глядите, дядь, и вправду живой! Перед глазами возникает бледное лицо Ноткина. Затем рядом мелькает соломенная башка Спички. — И моргает! Значит, спасли мы его? Голос вдалеке прерывается звоном инструментов. — Не трогайте. Пусть в себя придёт. Мальчишки отступают и уходят. Артемий медленно моргает, оглядывается, но не видит того, кто вытащил пулю из его медвежьего нутра. Того, кто резал его. Резал же? — Не понимаю, как вы работаете в подобных условиях, Бурах. Сплошная антисанитария. Гаруспик делает ещё один вдох. Медленный, размеренный. Боль внутри расплывается по костям, но приглушена чем-то, возможно морфином. От него всегда в голове мутится. — Отнесли бы вас до госпиталя, но время было на исходе. Так бы и скончались в той дыре, если бы не ваши беспризорники. На краю зрения мелькает силуэт. Руки в крови, лицо скрыто под маской. Модная столичная брошка на вишнёвом жилете слабо блестит в свете потолочной лампы, вокруг которой роятся мотыльки. — Данковский? — разлепляет губы Бурах. — Я. Радует, что помните моё имя, а то я уже начал думать, что от удара вам память отшибло. Доктор склоняется над Артемием и пристально разглядывает его зрачки. Глаза бегают изучающе, будто над образцами заражённой крови, и Бурах замечает, что Даниил давно не спал. Куда уж там спать, когда Чума с каждым днём всё свирепее. — Что произошло? — спрашивает Гаруспик. — Стреляли в вас. Местные детишки передали мне, чтобы срочно пришёл к Заводам, мол, зовёте меня. И вот я здесь. Данковский выпрямляется, оглядывается в поисках чего-то вне поля зрения Артемия и уходит вглубь берлоги. Снова звенят инструменты. Раздаётся плеск воды. Руки, наверное, от крови отмывает, думает Гаруспик. — Звал вас, говорят. Надо же… — усмехается он. — Стало быть, бредил. — Может и бредил. Когда я пришёл, уже без сознания были. Пришлось просить патрульных нести вас домой… Кто же знал, что дом — это заброшенный цех. В голосе Даниила звучат нотки недоумения и даже лёгкого омерзения. Он ходит где-то там, в вещах его копается, и Бурах пытается встать, чтобы защитить своё имущество от особо острого холодного взгляда. — На вашем месте я бы не двигался. Бакалавр щёлкает замком на сумке и возвращается к операционному столу, держа в руке щипцы. Пуля в разводах бурой крови крепко зажата металлическими зубьями и приковывает внимание не хуже модной броши на нагрудном платке. — Повезло вам, — Данковский укладывает Артемия обратно. Тот, даже если бы и хотел, не сопротивляется. — Прошла точно между musculus pectoralis minor и сердцем. Сантиметром вправо, и лежать вам с отцом рядом. Рассматривая пулю, Даниил хмурится, морщится под маской и спрашивает: — Хотите непопулярное мнение? — Не хочу. Бакалавр бросает пулю в металлическую чашку и снова укладывает упрямо поднимающегося со своего места Гаруспика обратно. Взгляд у него колючий, холодный, как острие скальпеля, смотреть в глаза Данковского тошно и боязно, но Артемий не отворачивается. Садится. Голова от морфия кругом идёт, всё вокруг яркое, свет глаза режет, но не сдаётся Медведь. Нельзя. — Не могу я прохлаждаться здесь. Она по домам ходит, ребят моих сторожит, я ей их не отдам. Даниил недоуменно моргает, стаскивая с лица маску, и долго молчит, заглядывая Бураху в глаза. — Зрачки расширены, — говорит. — Это вас от морфия так? О ком вы говорите? — О Песчанке. Чумной силуэт мортуса мелькает в полумраке узкого коридора. — Где мальчишки, что нашли меня? — спрашивает Артемий. — Отправил их наверх. Расселись по ящикам, как птицы на проводах, ждут, — Данковский достаёт из кармана часы на цепочке и вытягивает руку перед его лицом. — Следите за рукой. — Отвали, эмшэн. В порядке я. Над головой за толщей кирпича раздаётся тихий смех Спички. Дети из Списка тут, сами сторожат его, а он даже встать не в силах. Вернув часы в карман, Бакалавр наконец отводит глаза и вздыхает — Бурах слышит в этом вздохе целый спектр эмоций. Некоторые из них… знакомы ему. — И давно вы так… с Чумой разговариваете? — задаёт Даниил вопрос. — Как будто бы ты с ней не говоришь. Каждый день поди ведёшь беседы, а она глумливо смеётся над твоими тщетными попытками угнаться за ней. Верно говорю? По взгляду видит Медведь — верно. Они связаны Линиями. Он, Бакалавр и юродивая девочка с волшебными ладонями. Чума им всем является в определённых сверхъестественных формах, и если Артемий воспринимает эти визиты, как должное, то Данковский боится узнать в видениях смерти жестокую правду. — Да. Так и знал, — Бурах спускает ноги со стола и морщится. Швы у него на груди ровные, идеальные, как грани драгоценной брошки на платке. Пока Даниил молчит, Гаруспик пытается дышать. — Помочь? — Бакалавр протягивает руку. — Хотя бы до кровати дойти. Будете геройствовать, в следующий раз хоронить вас приду. — Придёшь, эмшэн. И сам рядом ляжешь, прихватив с собой девчонку. Даниил поджимает губы, но самообладания не теряет. Здесь пару шагов пройти-то сложно из-за ящиков, а когда в голове мутнеет — так и вовсе мрак. Поэтому протянутую руку Артемий не отвергает. Опасливо глянув на тёмный коридор, он хватает доктора за плечо и осторожно следует за ним в комнату, внимательно слушая голоса с потолка. Ноткин стишки читает, поэтому Спичка так хохочет. Мишка болтает ножками в воздухе, барабаня по бочке, — а ведь Медведю казалось, будто это у него в голове кровь так стучит. — Баярлаа, эмшэн, — сев на койку, Гаруспик ложится и судорожно ищет, за что зацепиться взглядом. На Данковского смотреть дурно, напоминает о том, что снаружи творится. — А ты ведь мог меня не резать. Почему согласился? — А если не я, то кто, Бурах? Мясники ваши? — Данковский дёргает бровью и многозначительно обводит рукой помещение. Только сейчас Артемий замечает, что столичный доктор ходит без перчаток. Оперировал его голыми руками, шрамированными в нескольких местах тонким лезвием скальпеля. — Может и мясники. Пулю вытащить дело нехитрое. Даниил не по-доброму щурится и поправляет рукава смятой рубашки. — Ваши варварские методы не идут ни в какое сравнение с тонкой хирургией. Одно дело быков резать, а к человеку подход нужен, знания. — Не занудствуй, ойнон. Пошутил я. Просто спросил, потому что не думал, что ты спасать меня кинешься. Не в твоей это природе, — Артемий стучит пальцем по виску. — Не в твоей голове таким мыслям роиться. А тут вон оно как получилось. Данковский польщён, но скрывает это за напускным безразличием. Делает вид, что схемы на стене гораздо интереснее Бураха, хотя на самом деле всё наоборот. — Мальчишкам своим спасибо скажите. Не нашли бы они вас, чёрта с два бы я к вам на помощь кинулся. — Что ж не уходишь тогда? — наконец нарушает возникшую созерцательную паузу Артемий. — Делов поди, как у дурака фантиков. — А то и больше, но… не могу, — Данковский надевает перчатки, продолжая отстранённо глазеть в стену. — Вы теперь мой пациент. Удостоверюсь, что функционируете, пойду восвояси. Позвать спасителей ваших? — он кивает наверх, откуда теперь не доносится ни звука. — Шуметь будут, ойнон. А ты у нас с детьми общаться не умеешь. Даниил понимающе кивает и замолкает. Опираясь спиной на стену позади, он всё ещё глядит в пустоту потемневшим взглядом и качает головой. Видит Медведь — недосказанность на кончике не знающего пощады докторского скальпеля. Торопить кого-либо не в его природе. И без того сил нет, чтобы просто остановиться и в молчании познать истину. Прикрыв швы рубахой, он садится на кровати точно напротив доктора и изучает пол под своими ногами. За порогом в темноте наблюдает за ними хитрая Чума, самодовольно скалит зубастую пасть, питаясь абсолютным бессилием. И скребётся в голове Медведя только одна мысль — Данковский в опасности. Такими предчувствиями его колет каждый раз, когда маслянистые руки болезни добираются до жилищ важных для истории людей. Маячит перед глазами это глумливое предупреждение. Только почему, как, когда — мироздание не уточняет. И невидимый режиссёр молчит вместе с актёрами. — Не будете на меня рычать больше, Бурах? Он смотрит на Бакалавра и наконец встречает его взгляд. Пустой. Пугающий. Стеклянный. И в свете лампы становятся заметны не только глубокие тени под глазами, но и пятна крови на рукавах. Морщинки. Общее недомогание ввиду недосыпа и постоянного напряжения. Никогда бы такого не сказал вслух, но жалко Медведю смотреть на такого доктора. Дай ему револьвер, не пристрелил бы даже из милосердия. Артемий вжимает пальцы в жёсткий матрас. — Не буду. Забыли. Услышав взаимное согласие, Даниил кивает и смотрит в глубину дверного проёма прямо на Неё, неумолимую и молчаливую слушательницу. Разговаривает с ней, не размыкая губ, и снова Гаруспик качает головой, бесконечно жалея столичного змея. Какое-то время все трое безмолвствуют. Данковский медленно поднимается с ящика, стряхивает со штанины сухие цветы и садится на койку рядом с Бурахом, за плечо отклоняя его назад и разглядывая швы. — Шрам останется, — говорит. — Знаю, — отвечает ему Артемий. — И лучше вам не нарушать постельный режим хотя бы несколько часов. Справитесь? Обещаете? — Не обещаю. Напольные часы, до сего момента звучащие громче детского смеха над их головами, внезапно немеют. Будто язык глотают. Чума склоняет голову то вправо, то влево. Следит за ними, словно хищная птица. И ждёт чего-то. — Не ходи и ты сегодня никуда, эмшэн, — просит Гаруспик. — Предчувствие нехорошее. Может, не зря нас пуля сегодня свела? — Да полно вам. Не верю я в это. Даниил качает головой, закрывает глаза и морщит лоб. Хочет ведь остаться, да ждут его в префектуре местные стервятники. Чума поднимает костлявый палец и качает им, предостерегая. Всех заберёт, говорит. И детей твоих, Бурах, и семью. И бакалавра этого тоже. И девочку божевольную. И тебя. И снова едва слышно рычит Медведь от боли. — А если мне хуже станет? Кто меня с того света доставать будет? — Да детки ваши и достанут. Один раз же получилось. Чума не уходит, бдит. Быть может и не за детьми пришла, а за ним, Данковским, а Артемий время тянет, противится. Поэтому часы и встали. Прожектор заводской лампы освещает бледное лицо доктора, высветляя всю его боль и веру в фатализм. Будто стоит он на путях, встречая взглядом несущийся на него поезд, а ноги по колени в глину заточены. Время застывает, сворачивается, как кровь, стремительно поглощаемая Матерью Бодхо, и шорох стрелок часовых сменяется ритмичным стуком трости по поворотному кругу крохотной сцены. — Не гоню я тебя. Останься, — просит Артемий. Даниил поднимает взгляд, не растерявший былое ехидство, запахивает рубашку Бураха и аккуратно постукивает пальцами по его груди. — Вы, степняки, верите, будто всё, что происходит с вами, не случайно. Я верю в то, что просто удачно оказался поблизости, когда городские мальчишки нашли ваше тело на том складе. Лишь вероятность, — доктор долго смотрит прямо перед собой, изредка зыркая в сторону двери. Тоже видит Её. Слушает. Поэтому боится и мечется, как спутанный клубок змей в клетке-ловушке. — Одна из тысячи других, в которых никто вас не спасает. — Послушай меня хоть раз, эмшэн. Не надо тебе сейчас никуда идти. Чума хрипит. Возмущается. Потому что упускает возможность маслянистыми пальцами стиснуть шею под красным платком с щегольской брошкой. Гаруспик знает это, чувствует — они близки к разгадке. Он близок. И даже если Данковский отдаст приказ сжечь весь Город, он найдёт нужные слова, чтобы его переубедить. И поезд сойдёт с рельсов. — Откуда такая уверенность, что если я сейчас уйду, мы больше никогда не встретимся? — тихо спрашивает Даниил. — Если я скажу, ты не останешься. Ты же не веришь в нашу степную чепуху. Поэтому просто доверься мне. — А есть у этого вашего предчувствия какая-нибудь статистическая погрешность? — ехидно усмехается доктор в ответ на это. — А то ведь и хуже можете сделать, если не по сценарию пойдёте. — Она за дверью. Да? — Артемий хватает руку, которая всё ещё касается его груди. — Не говори мне, что ты её не видишь. Данковский замирает. И кивает. — Тебя ждёт. Не детвору мою, а тебя, эмшэн. Ладонь в перчатке безвольно повисает в пальцах Гаруспика. Бакалавр переводит взгляд поверх его плеча, зрачки его следят за клювастым мортусом, который говорит ему следовать за ним. — Не слушай её. Меня слушай, — Бурах считает удары тростью по сцене. — Уйдёшь. И не вернёшься больше. А без тебя я не справлюсь. Слова эти доходят до Даниила с лёгкой задержкой. Но попадают в нужное мгновение, вызывая правильные Мысли. Они связаны Линиями. По ним живут. И верит Артемий, что все они, он, Данковский и Клара, оказались тут не случайно. — Мне страшно, Бурах, — говорит внезапно Бакалавр. — И мне тоже страшно. Стрелки дрожат, и часы снова запускают свой ход. Чума рычит, в темени оскаливая гнилую пасть, и растворяется, взмывая под потолок сквозь кирпичи и ржавчину прямиком к небу. В Город летит забирать ещё больше жизней в обмен на эту, особенную, но Артемий не жалеет. — Поспать бы тебе, эмшэн. — Сны мне снятся нездоровые. Обойдусь кофе, если у вас имеется. Данковский мечется, смаргивает морок и встаёт, но крепкая рука Бураха не отпускает его запястье в кожаной манжете. — Не сломаюсь, если лягу в лаборатории. Спи здесь. Сны будут спокойнее, — Бурах тяжело встаёт, хватается за бок и выдыхает. — А страх… Страх будет с нами, пока не минует двенадцатый день. — Вы так уверены в этом? — доктор поддерживает его под локоть одной рукой, а вторую ненавязчиво пытается вытянуть из пальцев Артемия. — Что ж. Значит и я буду уверен. Гаруспик отпускает Даниила и идёт в сторону двери. Часы успели призвать звёздную ночь. Сверху доносятся до них голоса детей. Ноткин щёлкает орешки. Мишка бурчит что-то, не разобрать. Спичка скребёт палочкой ящик и рассказывает им какую-то историю вполголоса. Чувствует Медведь — где-то в Городе Капелла в окошко выглядывает и улыбается. А Тая перебирает разноцветные камушки на подушке. В порядке детишки. В порядке будет и он. — Хотите непопулярное мнение? — слышит Гаруспик голос Бакалавра. — Хочу. — Считается, что однажды выпущенная пуля дважды цель не поразит. Обернувшись, Бурах взглядом ловит отблеск вишнёвой броши на платке столичного доктора. — Мою вы сегодня и поймали. Значит жить буду. Вас спас и себя заодно, — Даниил садится обратно на жёсткий матрас и вздыхает. Ему становится заметно легче. — О чём ты, эмшэн? — непонимающе хмурится Бурах. Доктор устало прикрывает глаза и усмехается. Между ними вновь повисает неловкое молчание. — Да так. Как ваш доктор говорю — идите спать. Швы — не гарантия полного излечения, — строгость в голосе Даниила сменяется знакомым Гаруспику приказным тоном. — Я через пару часов проведаю вас. Сердце Артемия гулко стучит в груди, и он слушается, как ручной цирковой медведь. Уходит в темноту до стола, покрытого засохшей кровью, и ложится, пытаясь за кирпичной кладкой услышать биение жизни в груди столичного бакалавра. Так и остаются они лежать за семью стенами, связанные невидимыми Линиями. В Театре маски репетируют новую пантомиму.