Два дня и две ночи

Двенадцать лет спустя.       Середина июля. Поздний вечер. Чернильное небо с бриллиантами звезд расстелилось над Лос-Анджелесом, который горел ярче любой планеты. Шумные тусовки, неоновые вывески и бесконечный поток молодых людей, убежденных в своих талантах. Они заполнили собой улицы и бары, с горящими глазами вглядываясь в прохожих и одновременно не замечая никого, кроме себя; они вдыхали жизнь с жадностью и никогда не насыщались. Юные и дерзкие, они с вызовом смотрели на мир, в любое мгновение готовые нанести удар, и ни на секунду не сомневались в своем успехе — просто не могли, иначе не выжить.       Была здесь и другая категория людей, обычно старше на полпоколения. Они жили в съемных квартирах, одни или с семьей, некогда тоже мечтавшие о славе и успехе. Некоторые из них еще предпринимали попытки заниматься прежним ремеслом, кто от скуки, кто от самообмана, но в большинстве случаев финансовый вопрос заставлял некогда молодых и полных надежд людей оставить прежние мечты. Их спины сгибались под тяжестью долгов и реальности, так отличающейся от грез, а взгляд померк и зачастую замирал в одной точке, пока сознание уносилось в далекие фантазии, которым не суждено сбыться. Менее удачливые ютились на улице — город Ангелов не только воплощал желания, но обрубал некоторые на корню. Такие люди смотрели на мир со смиренным равнодушием, оставив поиски смысла и причин, обиженные и обделенные.       А в большом зале под стеклянным потолком собрались те, кто уже взошел на свой пьедестал, всласть наслаждаясь заслуженной (не всегда) ячейкой в высшем обществе, и искали путь, как бы взобраться еще выше, все — от моделей и режиссеров до художников и бизнесменов. Сотни свечей горели на белых хрупких столиках с высокими ножками, которые ломились от изящно сервированных закусок и напитков, больше похожих на произведения искусства. Приглашенная группа негромко играла на инструментах, создавая приятный фон для светских бесед. Люди ходили парами, сверками глазами и отбеленными зубами, в поисках полезных знакомств.       Среди них был и Чон Чонгук, известный архитектор и владелец крупнейшей галереи в городе. Спустя столько лет, у мужчины лишь прибавилось сантиметров в плечах и несколько морщин в уголках глаз от частых улыбок, да прежде гладкий подбородок покрылся аккуратной щетиной, прибавляя ему солидности, но его взгляд — взгляд ребенка, впервые наблюдающего падающий снег, остался прежний. Он был одет в черный костюм и рубашку, небрежно расстегнутую у горла, обнажающую края массивной серебряной цепочки на шее, и разговаривал с известным американским писателем и его женой. Он держал в руке бокал с шампанским и улыбался, отвечая колкостями на колкости, любезностью на любезность, и делал это с такой непринужденностью, что мгновенно покорял сердца своих собеседников — спустя время его дар обаяния только укрепился, почти не требуя от него самого никаких усилий.       Чонгук оглядывался по сторонам с тем же цепким взглядом, что и окружающие, выискивающие в толпе того, кто откроет им новую дверь по карьерной лестнице, но он искал кого-то особенного, кого-то конкретного, кого ожидал здесь увидеть. Наконец, он увидел его. Мин Юнги. Тот был одет в красивый черно-белый пиджак с цветочным принтом, и выглядел так же изящно, как и двенадцать лет назад на свадьбе Сокджина. Юнги снисходительно улыбался, и в его взгляде было что-то хищное и пренебрежительное, так привлекшее внимание Чонгука в их первую и последнюю встречу.       Чон извинился перед собеседниками и, скользя меж людей по направлению к хену, испытывал волнения, совсем как тогда, когда Сокджин вел его представить режиссеру.       — Добрый вечер, — Чонгук улыбкой приветствовал Юнги, который только заметил парня, нахмурился, на мгновение задержал дыхание и просиял. Люди, стоящие рядом, тоже поздоровались и, следуя правилам этикета, произнесли несколько вежливых фраз, прежде чем исчезнуть в толпе.       — Рад тебя видеть, — голос Юнги был ниже, чем помнил Чонгук, тише и с хрипотцой, которая стала заметней, чем раньше. И все же, он был такой же. Звучал все с той же нежностью.       — Я тоже, — Чонгук не мог перестать улыбаться. — Ты отлично выглядишь.       — Ты тоже, — и улыбка у Юнги осталась все та же: сладкая, чуть оголяющая десна.       — У тебя есть время после того, как вечер закончится? Мы можем посидеть где-нибудь, выпить кофе, поговорить? — Гук выглядел взволнованным, даже обеспокоенным.       Старший застыл на мгновение, не ожидавший такого поворота событий, затем моргнул и быстро ответил:       — Да, конечно, без проблем.       Когда благотворительный вечер закончился, Юнги, распрощавшись со всеми старыми и новыми знакомыми, вышел на ярко освещенную улицу и собирался сесть на заднее сидение заказной машины, как к нему подбежал чернокожий мужчина и сказал:       — Мин Юнги? Меня велели отвезти вас в кафе за углом. Я от мистера Чон Чонгука.       Юнги сел в черный лимузин, отделанный изнутри дорогой кожей, и усмехнулся про себя. В салоне стоял приятный сладкий аромат.       — Какую музыку предпочитаете, сэр?       — Разве вы сказали, что кафе не за углом? Не стоит из-за этого так себя утруждать, просто отвезите меня.       — Хорошо, сэр. Мне велели доставить вас в максимальном комфорте, сэр.       Они доехали в тишине за пять минут. Элегантное бар-кафе светилось мягким карамельным светом, и после ярких неоновых вывесок казалось усладой для глаз.       Поблагодарив водителя, Мин вошел в заведение, которое изнутри оказалось более оживленным, чем казалось снаружи. Его тут же проводили наверх, в отдельную комнату с приглушенным светом и тихой музыкой. Чонгук был уже там.       — К чему все это? — развел руками Юнги, продолжая посмеиваться. — Не думал, что ты так любишь рисоваться.       — Я просто хотел, чтобы мы поговорили в спокойной обстановке, — с легкой обидой в голосе ответил Чонгук.       Юнги сел на диван напротив макнэ и, убирая из-под спины мягкие подушки, сказал:       — Только не говори мне, что ты умираешь, — он откинулся на спину и с легкой улыбкой посмотрел на парня.       — Нет, пока что нет, — рассмеялся Гук.       Вошел официант, они сделали заказ, и снова наступила тишина.       — Так в чем дело? Почему ты захотел встретиться так внезапно?       — Я пока не умираю, и надеюсь, что ты тоже, — Чонгук сделал полупоклон в сторону хена, тот ответил тем же. — Но именно это мысль заставила меня решиться на встречу. Я вдруг осознал, что мы можем умереть в любую минуту, так и не успев сказать друг другу то, что хотим сказать.       Юнги молчал. Он шмыгнул носом, огляделся по сторонам, будто в поисках того, кому на самом деле обращался Чон, затем снова посмотрел на парня.       — И что же ты хотел мне сказать?       — Ты злишься на меня? — вопросом на вопрос ответил Чонгук.       — За что мне злиться?       — Не знаю. За все. Ты жалеешь о том, что тогда произошло? Это ведь я настоял на том, чтобы ты остался.       — Спустя столько лет ты спрашиваешь меня об этом?       — О чем еще мне тебя спрашивать? — в этот момент в комнату вошел официант с двумя чашками кофе на подносе. Они дождались, пока он поставит все на стол и скроется за дверью, затем продолжили разговор. — Ладно, как ты поживаешь? Получил мой подарок на Рождество?       — Письма Филлини, — кивнул Юнги, улыбаясь. — Я тебя поблагодарил, ты не получил мой ответ?       — Хотел услышать это вживую, — хмыкнул Гук.       — У меня все хорошо. Мои фильмы так и не получили Оскара, но это не мешает мне наслаждаться жизнью и создавать шедевры.       — Кстати о шедеврах, — поперхнулся Чонгук, глотавший кофе, и рассмеялся. — Ты все-таки снял о нас фильм.       — «Два дня и две ночи»? — Юнги тоже усмехнулся и отпил из стакана. — Брось, я взял лишь идею.       — Ты поменял пол, имена и место действия, и все. Жаль, правда, фильм не получил заслуженного внимания.       — Он получился слишком драматичным, — отмахнулся режиссер. — Я старался избежать этого, но не вышло.       — Надеюсь, в этом не моя вина, — лукаво улыбнулся младший.       Они посидели немного в молчании, устремив взгляд вниз, сквозь стеклянный пол, где на первом этаже певица на сцене, утопая в красном свете, с закрытыми глазами пела медленную песню. Отсюда ее было едва слышно. Полутемное освещение комнаты поглощало их одетые в темные костюмы тела, а их лица, подсвечиваемые бледно-желтым туманным светом, словно отдельно парили в воздухе. Они сидели друг напротив друга и смотрели в лица, пытаясь в них узнать тех, кого знали много лет назад.       — Я слышал про твою жену и дочь. Мне жаль, что у вас не сложилось, — сказал Юнги.       — Да, не стоило и надеяться, что из этого что-то выйдет, — Чонгук покачал головой и немного съехал вниз на кресле. — Моя жена, бывшая жена, то есть, она хорошая, умная, просто потрясающая, и в какой-то момент времени я наверно даже любил ее. Но, ты знаешь, когда родилась наша дочка, я обрадовался, а потом подумал: «Что я делаю? Разве я могу воспитывать ребенка, когда сам не могу разобраться в себе? Разве справедливо перекладывать на ребенка весь груз своих нерешенных проблем?». И мне показалось все это каким-то безумием. Ты не подумай, я люблю дочку, очень люблю. Просто я не знаю, чему могу научить ее. Смогу ли ответить на ее вопросы, если сам не знаю ответов. Я всю жизнь пытался объяснить все, что со мной происходит, доказать себе и всем вокруг что-то, но теперь не знаю, есть ли вообще смысл? Может, он заключается в том, чтобы делать то, что ты делаешь и пытаться быть счастливым, несмотря ни на что?       — Ты можешь сказать это своей дочери, — заметил Юнги. — Я был бы благодарен, если бы мои родители сказали мне это.       — Спасибо, — с чувством сказал Гук. — Я только сейчас понимаю, каким героем оказался Сокджин-хен: не побоялся и сделал троих детей. Даже перевез их в Корею вместе с женой.       — Да, он определенно лучший из нас, — согласился Мин.— Но ты ведь видишься сейчас с дочкой?       — Да, каждые выходные, когда я в городе, конечно. Вожу в кино, на аттракционы, кормлю вкусностями. Подкупаю, короче.       — И тебе не приходится ее ругать, — подбодрил старший. — Неплохо.       — Да-да, знаю, все совсем неплохо. Просто это не то, о чем я мечтал. У меня было свое представление об идеальной жизни, и развод в него не входил. Ладно, не будем обо мне, я слышал ты тоже время не теряешь. Эти слухи о твоем романе с австралийской актрисой правда? — Чонгук с любопытством подался вперед, в то время как Юнги нахмурился и замахал руками, будто отгоняя назойливую муху.       — Нет-нет, то есть да, было дело, но все это несерьезно, и уже закончилось.       — Так даже лучше, когда ты сам к этому не готов, —сказал Чон.       — Да, но с другой стороны, когда в твоей жизни все несерьезно, начинаешь задумываться и понимаешь: где-то ты ошибся.       — И что, ты понял, где ошибся?       — С той ночи в Италии я перестал что-либо понимать. Я просто жил по течению.       — Так ты все-таки жалеешь, — произнес Чонгук убитым голосом.       — Я этого не говорил.       — Тогда что ты хотел сказать?       — Те два дня и две ночи в Италии были лучшими в моей жизни, — Юнги говорил, опустив голову и глядя на сцену, которая теперь пустовала. — Я и сейчас почти каждый день вспоминаю то время, каждый наш разговор, каждое твое прикосновение. Но воспоминания тускнеют, это правда. Я стал забывать детали. Все словно размытая пленка, четкость теряется, но чувства только обостряются. Это вправду пугает.       Они замолчали на несколько мгновений, каждый погруженный в свои мысли, воспоминания, в надежде облечь чувства в слова.       — Знаешь, я иногда представлял, как мы снова возвращаемся туда, в Италию. Много лет спустя. Я хотел увидеть твое лицо на фоне виноградника и убедиться, что все это было на самом деле, — Чонгук выглядел усталым и опустошенным. — Но вот мы в Эл-Эй, говорим о том лете, и я уже ни в чем не уверен.       — Прошло слишком много времени, — отозвался Юнги, все еще избегая смотреть макнэ в глаза. Тот, в свою очередь, не сводил взгляда со старшего. Его лицо выражало напряжение, будто он решался на что-то. Наконец, он озвучил вопрос, которым они задавались они оба:       — Как думаешь, мы могли бы быть счастливы? Вместе.       На этот раз Юнги пришлось поднять голову и взглянуть парню в глаза. Может, он надеялся там найти ответ, но те смотрели на него с такой же растерянностью и мольбой.       — Не знаю. Может поэтому мы тогда и не рискнули пробовать, потому что боялись, что все так закончится, как у вас. Потому что все так заканчивается.       — Может, у нас было бы по-другому, — возразил Чонгук.       — Мы этого никогда не узнаем.       — Ты все еще придерживаешься своей теории «незавершенность — ближе всего к совершенству»? Все еще избегаешь того, чтобы чувствовать себя удовлетворенным, лишь бы не чувствовать себя перенасыщенным?       — Ты еще помнишь? — усмехнулся Мин. — Да, я все еще так думаю. Я бы не вынес, если бы мы возненавидели друг друга, как делают это все пары.       — Да, я тоже. И все равно, почему я чувствую себя обманутым?       — Мы обманули сами себя. Хотели перехитрить судьбу, но обманули сами себя.       — Может, мы всегда знали, что это обман.       — Может и так. Но, с другой стороны, может после насыщения жажда возвращается. Особенно, когда это что-то, в чем ты действительно нуждаешься. Может неплохо иногда пересечь эту грань, пойти по кругу.       — Но теперь-то точно ничего не получится, — вздохнул Чон.       — Ничего, — подтвердил Юнги. — Я никогда не смогу жить здесь, а ты – в Корее. Кажется, мы заранее знали это.       — Да, мы все знали. Но от этого не легче.       — Человеческий фактор, — горько усмехнулся старший.       Они помолчали еще немного, каждый пытаясь понять ураган чувств внутри, вызванный это встречей, но не могли озвучить столько лет спустя, не смели.       — Когда ты уезжаешь? — спросил Гук.       — Послезавтра. А ты, наверное, весь в делах?       — Завтра у меня встреча с художниками из Сан-Франциско. Их работы будут на выставке, которая пройдет осенью. Приезжай, если сможешь.       — Да, как-нибудь, — улыбнулся Юнги. — Ты тоже заглядывай в Корею. Сокджин-хен обрадуется.       — Обязательно, — отозвался Чонгук.       Юнги был вулкан — непоколебимый, взрывной, чувствительный, а Чонгук — торнадо — стремительный, непостоянный, разрушающий. Их встреча, губительная для обоих, не должна была состояться, но все же состоялась, оставляя их в вечном водовороте сомнений, надежд и воспоминаний. Жизнь, несовершенная, всегда будет продолжаться, даже после самых страшных катастроф, но некоторые ее дни могут заключаться в себе вечность — и они были у них, эти два дня и две ночи.