Два дня и две ночи

      Еще до наступления полудня Юнги выписался из гостиничного номера в отеле, где проходила свадебная церемония, и перенес свои вещи в номер Чонгука, доплатив в цене. Вернувшись туда, где ночью они познакомились, парни обнаружили, что нарядных столов, гирлянд и официантов-призраков как не бывало. На их смену пришли призраки-постояльцы, проснувшиеся слишком рано и блуждающие по саду в ожидании завтрака, и Юнги с Гуком пришлось обогнуть весь сад, чтобы избежать встречи со знакомыми лицами. Про бокалы и скатерти, взятые с торжества, они напрочь забыли, и те так остались лежать у моря. На обратном пути Юнги и Чонгук зашли на рынок и купили немного фруктов, хлеба, сыра и бутылку вина. Солнце приближалось к зениту, когда парни, утомленные жарой и влагой, молча шли по запыленным дорогам, слишком уставшие, чтобы говорить. И уже в отеле, окунувшись в живительную прохладу охлажденного кондиционером номера, они свободно вздохнули, их взбудораженный и перегретый на солнце мозг, наконец, расслабился, и настроение заметно улучшилось. Они вместе приняли душ, смывая грязь друг с друга и не переставая смеяться.       Чонгук вышел первым и, замотав полотенце вокруг бедер, с довольной улыбкой запрыгнул на кровать, продолжая через открытую дверь ванной смотреть на Юнги, который брился, стоя у зеркала. Гук вял со стола и вгрызся зубами в один из персиков, которые они купили по дороге, отчего часть сока брызнула на подушку, но он не обратил на это внимания и заглянул в открытый чемодан старшего, что лежал на кровати.       — Биография Федерико Феллини? — спросил Чонгук, взяв в руки книгу.       — Да, итальянский режиссер, — отозвался Юнги. — Он был родом из Римини, мы как раз недалеко оттуда. Я люблю его фильмы. У него была бурная фантазия, он любил сочинять и драматизировать, даже притворялся больным, чтобы о нем заботились, и соврал о своем побеге из дома. Но в своих фильмах он был искренен. Однажды он попал в больницу с сильными болями в груди, которые были вызваны, по его словам, «из-за страха перед задачей, которую он перед собой поставил, потому что чувствовал, что не готов к ней». Он так и не снял фильм, хотя декорации были уже построены, и это место осталось заброшенным.       — Филлини? Знакомое имя. «Восемь с половиной», «Сладкая жизнь» это его фильмы?       — Да.       — Кажется, завтра в городе будет проходить выставка в его честь. Хочешь съездить?       — Почему бы и нет?       Юнги вышел из ванной и снял халат, оставшись в одном белье и лег на кровать. Чонгук тут же прильнул к его груди, целуя в шею и сцепив их руки в замок. Он понюхал его подбородок и со смехом облизнул.       — От тебя еще пахнет пеной для бритья.       — И что, тебе это нравится?       — Нет, мне нравится твой запах, настоящий. Запах твоего тела, — Чон закрыл глаза и уткнулся в шею старшему.       Юнги тоже притих и нежно водил рукой по оголенным плечам парня. Был слышен лишь гул работающего кондиционера да их замедленное дыхание. Запах персиков из пакета оказался настолько сильным, что до сих пор витал в воздухе, а подушка, пропитанная его соком, еще не высохла.       — Нам нельзя спать, — сказал Чонгук, открывая глаза. — У нас мало времени.       — Час назад у нас не было даже этого. Мы всегда будем хотеть большего, такова человеческая сущность, — отозвался Юнги.       — Порой я ненавижу эти твои философские высказывания, — заявил Гук, приподнимаясь над хеном и недовольно глядя ему в лицо. Тот рассмеялся и заставил макнэ лечь обратно.       — Хорошо, давай не будем спать.       Весь день, до самого заката, они лежали в кровати, разговаривая, и почти опустошили бутылку вина. Они закусывали хлеб сыром, ели фрукты и слушали музыку из радио, который оказался в номере. После третьего бокала, Чонгук решил показать хену, чему научился в гимнастической школе, и они танцевали, обнимаясь, посереди номера. Время будто замерло или вовсе исчезло. И, тем не менее, они чувствовали его бег каждой частичкой тела, чувствовали, как оно ускользает, оставляя все меньше секунд друг с другом. Веселое времяпровождения всегда сопровождается толикой грусти от мысли, что оно закончится. И оно всегда заканчивается.       Они лежали в кровати, вдыхая запах друг друга, стараясь сохранить его в памяти. И им казалось, что весь остальной мир перестал существовать — были только их голые тела, переплетенные друг с другом, пропахший персиками гостиничный номер и мелодичный голос из радио. Словно они укрылись в большом прозрачном пузыре, где даже воздух был иной, сотканный из любви, нежности и благодарности. Они сами становились смелее, лучше, счастливей, чем когда-либо были на самом деле, точно достигли наивысшей точки существования, к которой стремилось все живое на земле. Они не думали ни о прошлом, ни о будущем, — реально было лишь настоящее, и все старые ошибки, прожигающие дыру на сердце каждую ночь, все страхи и неуверенность, застающие врасплох так внезапно и разрушающие мечты — все исчезло, и с каждым новым поцелуем, раны на душе одна за другой затягивались, и вот они лежали вдвоем, переплетя конечности, точно заново рожденные, как будто стремились к этому моменту всю свою жизнь, и все на свете казалось возможным.       — Я читал в книгах, где двум влюбленным кажется, что они одни в целой Вселенной, когда они вместе, и я всегда считал это преувеличением, — сказал Чонгук. — Но теперь, я думаю, это гораздо больше, это невозможно описать.       — Постарайся, — Юнги поцеловал его в макушку и продолжил перебирать пальцами волосы макнэ.       — Когда я с тобой, мне кажется, я становлюсь лучшим человеком, кем я есть и кем я когда-либо надеялся стать. Во мне есть стороны, которые я в себе ненавижу, но с тобой они исчезают или… просто перестают быть чем-то плохим.       Юнги молчал.       — И я впервые могу говорить. По-настоящему говорить, а не просто заполнять тишину пустыми фразами, понимаешь? Говорить о себе, о мире, — и быть услышанным. Никогда это не было так просто — словно я говорю с самим собой. Я и не думал, что это возможно.       — Мы знакомы всего несколько часов, еще успеем надоесть друг другу. А вообще, два дня — идеальный срок. Можно успеть привязаться, но ощущение новизны еще останется, а с ним и доля романтизма. Краткосрочный роман. В него можно быть влюбленным целую вечность.       — Ты всегда такой циничный, — Чонгук вырвался из объятий парня и стал надевать рубашку на голое тело.       — Прости, — примирительно сказал старший и сел в кровати. — Я согласен с каждым твоим словом, но мне не хватает смелости, вот так открыто смотреть правде в лицо, и я ищу лазейки, убегаю. Мне кажется, будет даже лучше, если мы возненавидим друг друга под конец этих двух дней — так всем будет легче. Чонгук, уже полностью одетый, внимательно посмотрел на Юнги. Затем, прикусив губу, сел к нему на кровать, и взял в руки его лицо, провел пальцем по губам.       — Я люблю тебя, хен, — сказал он и про себя добавил: «С самого момента, как я увидел тебя рядом с Сокджин-хеном, я почувствовал это. Не понял сразу, не мог объяснить — но теперь я знаю, что это было. Словно предчувствие катастрофы, как перед бурей, разрушительной и переворачивающей жизнь, и я стремился к ней».       — Я тоже люблю тебя, — отозвался Юнги, прежде чем Гук притянул его для поцелуя.       К вечеру, когда жара спала, они вышли в центр и перекусили устрицами в небольшом кафе у дороги. Они ходили по маленьким уютным улицам, выложенным каменными плитками, где с окон свисали пышными гирляндами цветы, а дети носились наперегонки с собаками, пока их отцы сидели на крыльце, покуривая трубку. Теплый влажный воздух насыщал легкие, и, казалось, от одного его аромата можно было опьянеть.       У одного переулка, между домами среди горящих фонарей, танцевали молодые люди, а старшее поколение, хлопая и смеясь, наблюдало за представлением. Заметив иностранцев, местные жители радушно поприветствовали их и пригласили присоединиться к веселью. Чонгук, наполовину ведомый чувствами, наполовину — алкоголем в крови, не колеблясь, вошел в круг танцующих и потянул за собой Юнги, но тот отказался и присел на стул у столика, за которым сидел мужчина, и его тут же угостили фруктовым вином.       — Grazie, — поблагодарил он. Мужчина что-то сказал по-итальянски, но Юнги помотал головой, и тогда тот перешел на английский:       — Твой приятель, — он кивнул на макнэ, — очень хорошо танцует.       — Это точно, — согласился Юнги с улыбкой.       Чонгук изящно переступал с ногу на ногу, и каждое соприкосновение его стопы с землей попадало под такт музыки. Он поднял руки над собой, закрыв глаза от наслаждения, и покачивал бедрами под восторженные крики толпы.       — Могу поспорить, он сразу привлекает внимание, как только входит в комнату, — сказал мужчина.       — Так и есть.       — Его ждет большое будущее, — изрек итальянец и опустошил стакан.       Юнги смотрел на младшего в центре толпы, улыбающегося своей невинной улыбкой счастливого ребенка, с восторженным взглядом наблюдающего первый снег — улыбку, на которую редко кто из взрослых был способен, — и в тот момент он почувствовал, словно их разделяет целая вечность, и Чонгук так далеко, до него не дотянуться.       Заметив взгляд Мина, Гук протиснулся сквозь толпу, взял парня за руку и потянул в центр.       — Гуки, я не умею.       — Пойдем, доверься мне, — прошептал он в ухо, и от его приглушенного голоса и разгоряченного дыхания тело Юнги покрылось мелкой дрожью.       Его взгляд, жадный и испытывающий, не имел ничего общего с тем мечтательным мальчишкой, что жался к груди Юнги днем, точно его внутреннее «Я» просыпалось, впервые показываясь на поверхности, отчего старший не мог не улыбнуться. Он последовал за ним, и вдруг его тело стало совсем легким, почти невесомым, голова, напротив, отяжелелела, как в тумане, и он танцевал, двигая всем телом, от кончиков пальцев до стопы, и ему было хорошо. Люди кричали и хлопали, Чонгук улыбался, Юнги тоже.       — Хен, ты сияешь, — Гук обвил его за талию и притянул к себе. Юнги только улыбнулся и поцеловал парня. Толпа разразилась аплодисментами.       Когда танцы закончились парни, распрощавшись с добродушными местными жителями, продолжили путь. Море в свете луны и уличных фонарей было цвета стали, непоколебимое и вечное, готовое поглотить в себя вспотевшие тела. Чонгук разделся первым и нырнул в море, мгновением позже к нему с криком присоединился обнаженный Юнги. Они были слишком пьяны, чтобы испытывать стыд, и слишком влюблены, чтобы думать о последствиях.       Вода оказалась прохладной и приятно холодила взбудораженные тела, и точно каждая клеточка тела напряглась, чувствительность усилилась, и каждое дуновение ветра, капли воды, попадающие на кожу — все возбуждало и так напряженные до предела тактильные рецепторы. Чонгук выкрикивал в воздух слова из песни, которую они услышали днем по радио, надрывая горло до хрипа и захлебываясь в волнах и своем смехе. Юнги, обвив руками шею парня, подпевал не в такт, но они был так счастливы, и им казалось, они неуязвимы в своем счастье, свободе и молодости. И, на какое-то мгновение, так оно и было.       — Знаешь, что тот мужчина сказал, когда ты танцевал? — спросил Юнги, когда они лежали на берегу, накинув рубашки на мокрые тела.       — Что?       — Что, когда ты входишь в комнату, все внимание на тебя. И тебя ждет большое будущее.       Гук рассмеялся, но по его лицу было видно, как он доволен.       — Знаешь, я никогда не вписывался в общество, и я делал вид, что сам выбрал одиночество, но на самом деле я всегда мечтал быть таким как ты: уметь веселиться, нравиться людям без усилий. Но потом понял: я просто другой, себя не переделать. Я могу выглядеть веселым и душой компании, но я никогда таким не стану.       — Ты серьезно? — не поверил Чон. — Мне наоборот нравится то, что ты не нуждаешься в других, в чужом одобрении, чтобы чувствовать себя полноценным.       — Да, но раньше было не так, — усмехнулся Юнги. — Раньше я сильно старался, чтобы привлечь внимание к себе. Даже слишком.       — Что это значит? — макнэ лег на бок, подставив руку под голову. Его расстегнутая рубашка и взлохмаченные волосы развевались на ветру, и крепкое блестящее от капель воды тело просвечивало сквозь тонкую ткань. Юнги улыбнулся, машинально потеребил пуговицы на рубашке парня и ответил:       — Я был так одержим тем, чтобы получить признание, я не был в чем-то хорош — в чем-то, что было бы видно при первом знакомстве, — не умел красиво говорить, но жаждал внимания. И каким-то образом оказался среди плохих людей и чуть было не стал частью этого мира. Я серьезно думал, что не выберусь из тьмы, пока Сокджин-хен не спас меня, он буквально вытащил меня из наркопритона. Еще несколько лет я мотался по лечебницам, но что-то внутри меня как будто осталось там, в провонявшем подвале с иглой под кожей. Никто об этом не знает, кроме меня и его. И теперь тебя. Никто не знал, что со мной что-то происходило.       Юнги замолчал, продолжая теребить рубашку Чонгука, но последний был серьезен, и его выражение мгновенно из беззаботно-веселого превратилось в задумчивое и напряженное, и он сам словно повзрослел на несколько лет.       — Я столько о тебе не знаю, — наконец, сказал он. — И ты обо мне.       — Мы знаем самое важное, — мягко возразил старший.       — Нет, — Гук убрал руку Юнги и сел с беспокойным взглядом. — Это как раз то, что важно. Это был переломный период, в который тебя могло не стать, и я этого не знаю. Я не знаю имя твоей первой любви; не знаю, о чем ты думал, когда снимал свой первый фильм; не знаю, какая книга заставляет тебя плакать, а какая — смеяться. Я не знаю, что ты любишь есть на завтрак, а на что у тебя аллергия. Я не знаю всего этого и никогда не узнаю.       Голос Чонгука с каждым словом становился все эмоциональнее, и, казалось, он сдерживается изо всех сил, чтобы сохранить спокойствие. Старший медленно сел и положил руку поверх руки Гука.       — Мы с самого начала знали, на что идем.       — Да, но я…       — Не подумал, — ответил за него Юнги. — Я знаю.       Чонгук смотрел на воду, медленно дыша, точно отмеряя каждый вздох, не позволяя ему звучать слишком громко — иначе польются слезы и все потеряно.       — Кое-что ты из этого все-таки знаешь, — Мин улыбнулся, поворачивая Чонгука лицом к себе.       — Что же?       — Имя моей первой любви, — Юнги наклонился к настороженному парню и прошептал: — Чон Чонгук.       Макнэ фыркнул и толкнул хена обратно на землю.       — Не думал, что ты такой плейбой. Скольким ты еще так говорил?       — Я не шучу, — ответил режиссер, не переставая смеяться. — Я никогда не был по-настоящему влюблен.       — Ну и бред! — Чонгук поднял Юнги и потащил его к воде.       Когда они вернулись в отель, в промокшей одежде, танцуя на ходу, но с улыбками на лицах, свет в окнах уже погас, и только тусклые уличные фонари освещали крыльцо у входа. Луна, точно яркий кусочек света, вырезанный трафаретом, застыла на небе, окруженная россыпью звезд. Юнги и Чонгук обнимались, целовались и любили друг друга всю ночь, но утро наступило слишком быстро, а вместе с ним и осознание безысходности их положения. Ночью им казалось, у них есть целая вечность, а наутро остался лишь один день, и они не знали, что говорить, а о чем молчать.       По мере того, как солнечный свет проникал сквозь окно комнаты, сантиметр за сантиметром продвигаясь по белым простыням, так и оцепенение, вязкое, утомительное, непреодолимое, охватывало их мысли и тела, и, в конце концов, у них не осталось сил говорить, убеждать друг друга и себя, что они не думают о минуте, когда им придется расстаться, что им не грустно, и они просто лежали, касаясь обнаженной кожей и смотрели в окно, как новый день завладевает миром и забирает их секунды вдвоем.       Вместе с утром наступила и жара, беспощадная и изматывающая. Все их счастье, их разговоры ночью на берегу моря в приятной морской прохладе, исчезали под натиском липкой, лишающей сил духоты, и прошедший день казался сном, слишком стремительный, неуловимый, на которую они поставили свою жизнь, а теперь чувствовали себя обманутыми.       — Надо выпить кофе, — произнес Юнги, неподвижно сидя в кровати.       Чон ничего не ответил и молча начал собираться.       Они спустились вниз, выпили черный кофе и съели без особо удовольствия незамысловатый завтрак. Вчера они договорились, что отправятся сегодня в город на выставку в честь Феллини, о которой ранее говорил Чонгук, поэтому, запасшись водой и взяв велосипеды напрокат, парни отправились в путь. Солнце палило нещадно, и каждый из них по пути успел дважды пожалеть о принятом решении, но повернуть назад значило признать нехватку времени, а этого никто их них не хотел делать.       Когда колеса их велосипедов покатились по городским дорогам, солнце высоко стояло над головой, кожа горела от долгого нахождения под солнцем, а пот стекал по лицу и шее. Но в душе у них зародилась надежда от мысли, что они сейчас зайдут в прохладные стены, возьмутся за руки и это станет еще одним драгоценным воспоминанием. Но они не сразу нашли нужную улицу, и бродили, спрашивая прохожих. И когда, наконец, подошли к зданию, где должна была проходить выставка, дверь оказалась запертой. На двери они увидели слегка потрепанную листовку о прохождении выставки, которая имела место десять дней назад.       — Я перепутал число, — сказал Чонгук, читая буквы.       — Ничего, с кем не бывает, — Юнги похлопал его по плечу и сел в тени у закрытой двери.       — Прости, — Гук все еще стоял, опустив голову. — Мы потеряли время.       — Глупости! Я ведь сказал: все нормально, — в голосе старшего послышались нотки раздражения.       Они купили и съели сильно сладкое мороженое на рожке, посидели в прохладном кафе и отправились обратно. Время неумолимо бежало вперед, они крутили педали все быстрее и быстрее, несмотря на усталость, будто хотели обогнать само время.       Был уже полдень, когда они вернулись в отель. Юнги предложил пообедать в бар, где они в день знакомства пили пиво, и они пошли туда. Хозяин их узнал и снова угостил выпивкой.       — Как долго вы планируете остаться? — спросил он на итальянском.       — Сегодня последний день, — с легкой улыбкой ответил Чонгук.       Кроме них, в баре была еще шумная группа туристов с большими рюкзаками, которые они прислонили к стене. Они громко разговаривали и смеялись, сдвинув столы, так как людей было много, и все не умещались за одним. Вентиляторы над головой крутились как сумасшедшие, издавая при этом надрывной звук падающего самолета, но толку от них не было: воздух, бездвижный, стоял тягучей плотной массой. И вся эта атмосфера так отличалась от той первой ночи, что парням временами казалось, будто оно по ошибке забрели в совершенно другое место.       — Вкусно, — сказал Юнги, покончив с фондю¹, и откинулся назад. — Мне жаль людей, у которых аллергия на молочные продукты — и они не могут есть сыр. Это несправедливо и жестоко.       — Когда-то я знал парня, который не любил сыр. Просто попробовал, решил, что ему не нравится, и никогда не ел больше, — отозвался Чонгук, слегка улыбаясь.       — Что с ним стало?       — Не знаю, — парень пожал плечами.       — Что ж, хорошо, если он жив, но может смерть в таком случае — благословение, — рассмеялся Мин. — Прожить всю жизнь без сыра, что может быть хуже?       К столику подошел их давний знакомый и поинтересовался, понравилась ли им еда.       — Это было божественно вкусно, — ответил Чонгук, причмокивая губами и щелкая пальцами для эффекта. Юнги, смеясь, повторил жест. Хозяин сиял от удовольствия.       — У нас сейчас будет туристическая экскурсия — сбор винограда и дегустация. Хотите присоединиться? — спросил мужчина, кидая любопытный взгляд то на Юнги, то на Чонгука.       — Что он спросил? — задал вопрос режиссер.       — Говорит, сейчас будет экскурсия, где можно поучаствовать в сборе винограда и дегустации. Он приглашает нас.       — Это отличная идея! — обрадовался Юнги, кивая, и хозяин закивал, как болванчик, ему в ответ. — Ты ведь всегда этого хотел!       — Я не знаю, хен. Мы ведь не собирались…       — Брось, тебе понравится! Теперь сможешь вычеркнуть это из своего списка желаний, — воодушевленный парень встал и, приобняв итальянца, начал говорить с ним на смеси итальянского, английского и корейского.       К вечеру, когда жара отступила, группа людей, среди которых оказались Юнги и Чонгук, во главе с сыном хозяина бара, и, как оказалось, самого виноградного поля, спустились к высаженным рядами деревьям, где день назад двое молодых людей отдались друг другу.       Там, стоя на, заполненном опьяняющим ароматом плодов виноградном поле, в свете заходящего солнца, им рассказали о правилах сбора винограда, какие плоды можно срезать, а какие нет, затем раздали плоские деревянные тары и, разделив на группы, отправили вглубь, меж деревьев. Туристы, перекидываясь шутками на ходу, разбрелись по полю. Юнги и Чонгук отправились в компании молодой девушки и двух парней из Швеции. Один из них был заядлым путешественником и не раз участвовал в сборе винограда, и не забывал упомянуть об этом в каждом предложении. Двое других, разинув рты, слушали своего опытного товарища, который с удовольствием консультировал их. Он было хотел заняться и Юнги с Чонгуком, но те ушли дальше в поле, скрывшись за большими листьями деревьев.       Солнце, прощаясь, алело на небосводе, и в воздухе повеяло прохладой, облегчающей дыхание. От постоянного поднятия и опускания корпуса — над кустом, срезать, уложить в ящик, и так по кругу — тело снова бросило в жар, пот ручьями стекал по спине. Деревянные тары становились все тяжелее, и с каждым разом удерживать те над головой становилось сложнее.       Чонгук срезал ароматные плоды, вдыхая аромат, и вспоминал их вкус в день, когда они с Юнги были вдвоем на поле. Он вспоминал то дикое неконтролируемое счастье, которое испытал, когда узнал о том, что старший согласился остаться с ним на два дня, которые, как тогда казалось, будут длятся вечно. Но теперь время прошло, и гнев, злость, отчаяние и разочарование переполняли его. Он лихорадочно работал щипами, что кровожадно лязгали при каждом нажатии, словно пытался избавить себя от чувств так же, как избавлял ветки от тяжелых налитых соком плодов, но чувства, неуловимые, точно туман или призрак, обволакивали его, проникая воспоминаниями о прошедших ночах, возрождая длительные разговоры нежным голосом Юнги в голове, заставляя тело дрожать от следов поцелуев, которых оказалось слишком мало.       — Ну что, ты доволен? — Мин показался из-за листьев, улыбаясь слишком расслабленно и непринужденно. Чонгук ничего не ответил. — Ты меня игнорируешь?       — Ты это специально? — Чон поставил тяжелую тару на пол и выдохнул.       — Что?       — Ты мог просто сказать, что тебе надоело, что ты разочаровался. Зачем устраивать это представление?       — О чем ты, Гуки? — старший подошел к парню и попытался погладить по щеке, но тот уклонился. — Прекрати валять дурака.       Юнги снова сделал попытку прикоснуться к макнэ, но тот внезапно оттолкнул парня и с размаху ударил того по челюсти. Юнги вскрикнул и отошел на несколько шагов, склонив голову с прижатыми к лицу руками, но не упал.       — Ты с ума сошел? — парень выпрямился, и Гук заметил кровь у него на губе.       Юнги снова подошел к парню и схватил за плечи, тот снова попытался оттолкнуть от себя хена, но в этот раз старший был готов. Он встряхнул макнэ, тот начал вырываться, и оба, поскользнувшись на рыхлой земле, упали. Но и тут они не успокоились: пыхтя и отдуваясь, парни катались по земле, каждый норовя оказаться сверху. У обоих на лицах появились ссадины, а руки, одежда, все покрылось грязью. Один из них упал на тару с виноградом, и она сломалась под их весом. Наконец, Юнги оказался сверху и, занеся кулак над головой, замахнулся. Тогда Чонгук, закрыв глаза, заговорил:       — Зачем ты согласился на это? Если ты хотел оставить меня, если я тебе надоел, надо было так и сказать. Зачем надо было соглашаться на это, хотя у нас и так не осталось времени?       — Что? — Юнги так и замер над с поднятой рукой в воздухе. — О чем ты?       — Весь день не задался из-за меня, тебе стало скучно, и ты просто решил избавиться от меня под предлогом сбора винограда, чтобы не проводить время со мной.       — Ты идиот? Я согласился на это, потому что ты говорил, как мечтал об этом.       — Я могу заняться этим в любой момент. Но уж точно не в последний вечер с тобой. Я бы не стал этого делать.       — Почему ты не сказал?       — Ты меня не слушал!       Юнги со вздохом слез с Чонгука и сел на землю. От липкого пота и грязи их тела отяжелели, и было слышно их тихое прерывистое дыхание, да болтовня туристов чуть поодаль. Каждый из них вслушивался в эти звуки, будто пытаясь в них услышать подсказку: что делать дальше?       — Прости, — первым заговорил Юнги. — Я разозлился. Не знаю на что, на нас обоих, на всю эту ситуацию. О чем мы думали, когда соглашались на это? Время заканчивается, и мы потеряли контроль. Я пытался делать вид, что это ничего не значит, но это не так.       — Так ты специально это сделал? Вызвался сюда, чтобы мы не могли остаться вдвоем? — Чонгук сел. Его лицо было перепачкано землей, а губа рассечена.       — Отчасти, — сморщился хен. — Я сам не знаю.       — Но теперь-то мы честны?       — Да, — улыбнулся Мин. — Я должен был понять с самого начала, что обманывать тебя — плохая затея.       — Да, но ты не меня обманывал, — Чонгук поднялся на ноги и подал руку старшему.       Вдруг из-за деревьев возникла физиономия их разговорчивого спутника, и она выражала такое искреннее изумление, что парни рассмеялись.       — Давай, приятель, покажи мне, как это делается, — Гук, с грязью, засохшей кровью на лице, улыбаясь, похлопал шведа по спине.       Солнце почти исчезло за горизонтом, когда они закончили собирать виноград. Все были утомлены и чувствовали каждую частичку тела — даже те, о существовании которых раньше и не догадывались. Но несмотря на это, настроение у всех было приподнятое: люди сравнивали, кто собрал больше винограда, у кого какой сорт, и, больше всего, предвкушали дегустацию.       Владелец винодельни встретил туристов и лично открыл бутылку вина.       — Виноград для вина, что вы пьете, — говорил итальянец, окруженный усталой, но довольной толпой туристов, — был собран так же нашими постояльцами. Тот виноград, что вы собрали сегодня, тоже превратится в такой прекрасный напиток, который спустя время будут пить другие люди.       Он также показал стену с фотографиями всех туристов и постояльцев, принявших участие в сборе с самого основания винодельни. Они тоже сделали снимок.       — Как думаешь, что он станет делать, когда все стены будут заполнены и не будет места для новых фотографий? — спросил Чонгук, шагая по комнате и разглядывая снимки в рамках, пока гости негромко разговаривали с хозяином и между собой, шутили и смеялись.       — Может, снимет часть, или оставит только значимые. Или построит здание побольше, — ответил Юнги.       — Но он ведь не может его строить до бесконечности, — не унимался Чон.       — Тогда первый вариант, — согласился старший.       После того, как гости умылись, переоделись, в саду перед гостиницей, прилежащей к винодельне, устроили посиделки с музыкой, танцами и вином. Хозяин представил Юнги публике, и среди них тоже нашлись поклонники его творчества.       — О чем будет ваш следующий фильм? — спросили его.       — Я не знаю, — отвечал Юнги на английском. — У меня много идей, много мыслей, которые я черпаю, наблюдая за окружающими меня людьми. В своих фильмах я пытаюсь передать быстротечность жизни, мимолетные моменты, которые мы не замечаем, когда они с нами происходят или не понимаем, не можем объяснить всю значимость, и только годы спустя осознаем, чем для нас были те мгновения, которые, может быть, не перевернули наши жизни, но остались глубоко в памяти, — и что для этого, порой, требуется целая жизнь. И что никогда нельзя ничего понять до конца, нельзя ни в чем быть уверенным. Я хочу снять об этом фильм. О встрече двух влюбленных много лет спустя, после окончания их романа. Оба состоят в браке, имеют детей. Они вспоминают молодость, их дни, проведенные вместе, гадают, получилось ли бы у них тогда, будь они немного смелее.       — И как, у них получилось бы? — спросил кто-то из толпы. — Как вы сами считаете?       Юнги рассмеялся. Он стоял с бокалом вина в центре, на возвышении, с синяком под глазом, который, как сказал Гук после, только прибавлял ему харизмы.       — Будет несправедливо, если я все расскажу сейчас. Но, признаться, я и сам не знаю, но мне очень хотелось бы знать.       Танцы и веселье продолжались. Люди обсуждали кино, сыры и вина. Они танцевали и курили сигареты. Наступила ночная прохлада, смывая все напряжение утомительного жаркого дня. Небо с размазанными по нему каплями звезд раскачивалось над головами, напоминая о вечности, и снова все на свете казалось возможным.       — Так чем закончилась бы история? — спросил Чонгук.       — Не знаю, — ответил Юнги. — Я не уверен, что смогу ответить даже годы спустя. Никто не может.       Они вернулись домой около полуночи. У них оставалась еще ночь, и они решили не тратить ее зря. Несмотря на то, что они не спали уже двое суток, их сознание было ясным, и сна не была ни в одном глазу.       — Что ты будешь делать завтра в это время? — спросил Чонгук, лежа на кровати, пока Юнги копался в чемодане.       — Наверное, буду уже в Париже. Сниму отель и буду отсыпаться. А после, когда проснусь и позавтракаю, сяду за заметки к новому фильму.       — Жизнь продолжает идти по установленному порядку, — горько улыбнулся Чон. — Это кажется странным, когда ты переживаешь какое-то особенное событие в твоей жизни, и ты думаешь, что никогда не будешь таким, как прежде, но ничего не меняется. Разве это не грустно — ни великое горе, ни великое счастье не в силах изменить человеческую сущность: мы все забываем, со всем смиряемся и, в конце концов, не способны удержать ничего в нашей жизни.       — Это и облегчение, — сказал Мин, тоже залезая в кровать и позволяя младшему прильнуть к себе. — Нам грустно оттого, что все забывается, но, с другой стороны, это позволяет нам жить дальше.       Он потянулся к столику, и в его руке появился фотоаппарат.       — У нас нет ни единой фотографии, ни единой вещи, напоминающей об этих двух днях, так пусть будет хоть что-то, — улыбнулся режиссер и, обняв младшего, сделал снимок. Щелкнула камера, и фотография мгновенно оказалась у них в руках. Они сделали еще снимок, чтобы у каждого осталась копия, и вернулись к объятиям.       — Хен, ты правда не был прежде влюблен?       — Да, — ответил Юнги, задумчиво глядя в потолок и машинально поглаживая Чонгука по волосам. — был в отношениях, но, в большинстве случаев, мне было все равно, когда все заканчивалось. Порой я даже чувствовал облегчение. Я как-то читал о людях, которые не испытывают потребность в любви, отношениях и сами не испытывают глубокие романтические чувства по отношению к другим людям, и я пришел к выводу, что я отношусь к их числу.       Сначала я был опустошен, а затем почувствовал свободу — свободу, которой большинство людей не могут обладать. Свободу принадлежать самому себе. Это немного пугает, потому что мы все живем с мыслью, будто с приходом в нашу жизнь нужного человека, все вдруг встанет на свои места, все проблемы удивительным образом решатся. Но когда твоя жизнь перестает вертеться вокруг поиска этого идеального человека, оказывается, ты сам можешь и должен привести свою жизнь в порядок и решить проблемы. Это, действительно, так, но порой так привыкаешь к этой самостоятельности, что любое соприкосновение с человеком, даже с тем самым идеальным, потом становится очередной проблемой и расшатывает мир.       — Так, я опроверг твою теорию о том, что ты неспособен любить? — улыбаясь, спросил Чонгук.       — Выходит, что так, — признал Мин с улыбкой.       — Ты ведь не станешь снимать фильм о нас?       — Ты так этого не хочешь? — рассмеялся режиссер. — Нет, это было бы слишком.       — Я тоже так думаю, — согласился Чонгук. — Сколько осталось времени до рассвета?       — Часа четыре, — взглянув на часы, ответил старший. — Чем ты хочешь заняться в это время?       — Лежать с тобой и вдыхать твой запах.       — А если бы это были последние четыре часа в твоей жизни?        — Лежать с тобой и вдыхать твой запах. Только тогда я бы запретил тебе мыться в душе, потому что от тебя снова пахнет не тобой.       — Прости, — виновато улыбнулся Юнги.       — Ничего, — ответил Гук. — У нас еще есть время, и ты успеешь вспотеть.       Они говорили всю ночь, но все же им не удалось оставаться в сознании до самого утра, и раз или два, по очереди, они проваливались в сон на несколько минут, каждый раз в страхе открывая глаза и искали глазами светящиеся в темноте стрелки циферблата. С вторжением в комнату солнечных лучей, слова все труднее выходили изо рта. Юнги был деланно бодр, и Чонгук старался соответствовать, но обоим казалось, будто они отрывают часть своего сердца и оставляют в этом номере отеля, уезжая навсегда. Но они тут же себе напоминали, что завтра все станет на круги своя, и даже самая большая трагедия, в конце концов, станет просто частью истории, и от этого становилось еще больнее. Они, словно ставшие свидетелями чуда, должны были вернуться в реальный мир, сохраняя это в тайне, и много лет спустя, они и сами не будут до конца уверены, случилось это или нет.       Юнги принес кофе, и они вместе позавтракали остатками фруктов и сыра. Затем он принялся собирать вещи, а Чонгук смотрел в окно, книгу, на стену — куда угодно, чтобы не замечать этого.       — Когда твой поезд?       — В одиннадцать, — Юнги подошел к сидящему на кровати парню и вручил фотографию, которую они сделали прошлой ночью. — Не забудь.       — Да, точно, спасибо, — Чонгук неловко спрятал ее под подушку. — Слушай, прости за губу, за то, что вчера ударил.       — Это ерунда, Гуки, — Мин встал вплотную и взял лицо макнэ в свои руки. Он стоял так долго, переводя взгляд с одного глаза на другой, на губы и нос, и шею, лоб, подбородок, ключицы, словно пытался запомнить этот образ навсегда. Потом он поцеловал Чонгука, сильно, с чувством, бесконечно нежно и торопливо. — Ладно, мне пора. Юнги отошел к двери и схватился за чемодан.       — Погоди, так рано? Еще ведь есть время!       — Я думаю, мне лучше уйти сейчас.       — Я провожу, — Гук бросился вслед за хеном, но тот остановил его, крепко взяв за плечо, отчего макнэ стал больно, но он ничего не сказал. Юнги погладил его по плечу, шее, лицу и с грустной улыбкой сказал:       — Не надо, я сам, — его голос звучал совсем тихо, надломлено, почти со скрипом, будто из последних сил.       — Но хен!...       — Гуки, пожалуйста, — Юнги снова надавил на плечо и с мольбой во взгляде посмотрела на Чона. — Смотри на меня в окне, хорошо?       — Хорошо.       Юнги кивнул и снова развернулся к двери, как вдруг Чонгук потянул его за руку, разворачивая к себе, и поцеловал. Старший ответил на поцелуй и еще сильнее прижал к себе парня, словно хотел втолкнуть его в себя и унести с собой. Они стояли так, пока не начали задыхаться. Затем Юнги молча ушел и закрыл за собой дверь не оглянувшись.       Чонгук не хотел плакать, но плакал. Он рванул к стеклу, боясь упустить Мина из виду, будто тот мог спуститься за секунду. Но на деле это заняло гораздо большее время, и парню казалось, он сидит у окна целую вечность, а хен все не появляется, отчего тот уже начал сомневаться, а не проскочил ли тот, пока он моргал, той ли дорогой пошел режиссер. И когда, наконец, он увидел знакомый силуэт в окне, такой маленький и далекий, словно игрушечный, его сердце сделало скачок, а слезы полились еще сильнее. У него возникло исступленное желание открыть окно, закричать что есть мочи и махать руками, пока Юнги не заметит, не вернется. Но Чон стоял, почти не шевелясь, не дыша, слыша лишь звук собственного сердца, мечущегося в агонии в груди, и молил о том, что Юнги обернулся.       Силуэт медленно уменьшался, сопровождаемый таким же уменьшающимся и подпрыгивающим на ходу чемоданчиком, а темная макушка так и маячила впереди, упрямо не разворачиваясь. Но вот наконец парень остановился и обернулся. Чонгук прильнул к окну, не в силах ни махнуть рукой, ни как иначе привлечь внимания Юнги, но это было излишне: он видел его. Может, Чону показалось, а может его подвело зрение от пелены слез, застилающей глаза, но ему привиделось, будто Юнги тоже плакал и утирал лицо рукавом. А может, он утирал пот. Чонгук этого не знал, но ему было легче думать, что это были слезы.       Когда Мин развернулся и снова пустился в путь, Чонгук провожал его взглядом, пока тот совсем не исчез на горизонте. Затем он лег на кровать, достал фотографию из-под подушки и прижал к груди, продолжая дрожать всем телом. Слезы не останавливались. Простыня, на которой лежал Юнги, еще сохранила на себе его запах, и парень уткнулся в нее носом и заплакал. Это все, что у него осталось — старая простынь с его запахом и фотография, — все, что осталось от них.