О Непостижимом

      А всё потому, что Кроули был слишком крут для того, чтобы закрываться в ванной с бутылкой виски и страдать о неразделённой любви.       По пустым комнатам разносится гулкое стаккато щелчков кредитки о лакированную поверхность чёрного стола. Тусклые белые искры вспыхивают в лунном свете и гаснут, оседая в длинном ворсе ковра, остаются игольчатой пылью на подушечках пальцев. Терять драгоценные, с немалым трудом доставшиеся крупицы почти не жалко. Лениво наблюдая за собственными, отточенными до автоматизма движениями, демон размышляет, что в выборе привязанности он проявил поистине человеческую изобретательность и куда более человеческий идиотизм. Гораздо проще было бы, если уж и захотелось побаловать себя диссоциативами*, найти кетамин, да и отходняк от него полегче. Но нет — Кроули прикладывает усилия для того, чтобы раздобыть именно его.       Фенциклидин.       "Ангельская пыль"       Да, ему нравилось забываться (если, конечно, слово "нравится" вообще может звучать в таком случае) под флёром вещества с таким говорящим для него названием. В эти моменты он сомневался в утверждении, гласящем, что у демонов нет души - именно сейчас он каждой несуществующей её частицей ненавидел свои чувства. Кроули знает, хорошо знает, что Азирафаэль любит его — да и как иначе, если их дружба длится уже шесть тысяч лет? Но любовь его — ангельская. Возвышенная, всепрощающая и светлая, какой Творец заповедовал любить каждое живое существо этого мира. И Азирафаэль любил. Абсолютное прощение и принятие, лишённое оков плоти, истинный свет мира до грехопадения. Но взгляд ангела становился чуть теплее, когда он смотрел на демона, едва уловимое беспокойство дрожало в голосе, и Кроули хотелось взвыть от отвращения к себе, к тьме, бурлящей внутри него и теснимой восхищением и щемящей нежностью. Он скорее бы умер, чем позволил себе осквернить его касанием, испачкать белоснежные перья кипящей смолой, обжечь ангельскую суть горящей серой из самых глубоких провалов Геенны. Алкоголь не помогал — лился по губам почти безвкусной, лишь едва обжигающей водой, не туманя болезненной ясности мысли. Кроули ненавидел это всё — себя, свою природу и саму возможность демону испытывать чувства, ненавидел до крика и воя, до проклятий, посылаемых Преисподней и Небесам. Он защищал бы Азирафаэля до последнего вздоха, до считанных секунд до конца света — но не позволил бы себе его коснуться.       Единственное, что хоть немного утешало — не он один страдал от такого. Люди изобрели неплохой способ уйти от проблем — это было опасно, незаконно и противоестественно, но оно того стоило. Тонкая белая пыль ложилась на ноющие кровоточащие раны, отрешение стирало боль, смывало все краски в грязно-серый, позволяя ненадолго забыться в холодном отчуждении. Что-то внутри покалывало, прежде чем окончательно онеметь и дать насладиться мгновениями пустоты. Анестезия для несуществующей души демона.       За долю мгновения до того, как провалиться в тяжёлый наркотический делирий, Кроули ощущает осторожное касание мягких пальцев на своей щеке. Обрываясь в беспамятство, он видит свет и белые перья, с которых осыпается, исчезая в темноте, серебристо искрящаяся пыль.