О принцах, любви и соевом молоке

Он здоровается с ним дважды — до его уровня неуклюжести даже самым безнадежным неудачникам не допрыгнуть. Свой дебют, кривой, косой и совершенно неубедительный, с наступлением бочком откуда-то со стороны и робким приветствием, он склонен считать скорее пробным, чем с треском провалившимся. До него не сразу доходит причина такой кислой реакции Уилла Смита на его появление в спортзале. Только удрав от будущего коллеги на внушительную дистанцию и проанализировав сказанное в обстановке поспокойнее, он понимает, что просто-напросто забыл представиться, а потому сошел за очередного надоедливого фаната. Вторая попытка знакомства приводит его к успеху витиеватой дорожкой приветливых жестов, пронзительных взглядов и до дрожи в коленях нелепого «я Мина», которое совсем уж в лоб и звучит почти жалобно — так и надо было начинать. Опознавший его только по имени Смит тут же меняется в лице. Достаточно лишь одного уточнения, и эта гора ехидного юмора, гора актерского мастерства и напористого, обезоруживающего дружелюбия нависает над ним, стиснув ладонь в сердечном рукопожатии. Массуд изо всех сил пытается сказать что-нибудь стоящее и вообще держится молодцом, улыбаясь во все тридцать два, как последний раз в жизни. Кумир детства, герой, идол, пример для подражания, Джеймс, мать его, Вест с дикого-дикого запада, смотрит на него… растроганно? — Это и есть наш Ал? — обращается он к Ричи. Его голос, такой знакомый, что почти родной, но звучащий на сей раз не с экрана телевизора, кажется непривычным. — Ну ты даешь, мужик, превзошел сам себя. Ты его, случайно, не по каталогу выбирал? В перерыве на обмен тихим смешком в кулак и беспардонным хохотом, они оба разглядывают его, не сговариваясь, и улыбка Массуда, давно уже неестественная, тускнеет окончательно. Он не уверен, что хуже: уловить комментарий про себя краем уха или очутиться в эпицентре обсуждений. Он прикрывает глаза на мгновение — простодушные, честные, светлые, прозаические комплименты обеих сторон захлестывают его с новой силой. — Пустяки, найди-ка лучше свободную минутку и послушай, как он поет. Нам как раз подвезли материалы из студии звукозаписи. Их как будто забавляет доводить и без того неловкое положение дел до крайности. Они играют, сами пока не сориентировавшись, во что. — Хватит его расхваливать, — одна ладонь Смита скользит по спине Массуда, имитируя пустое, шаблонное объятие, другая опускается на плечо лучшего режиссера всех времен и народов, — ей-богу, Ричи, я ведь женатый человек, а ты нашел мне в напарники такого красавца. Вишенкой на торте становится какая-то чепуха про маленького принца, и Мина, прочувствовав всю нежность его интонации, почти готов отшутиться, что в Египте не было ни розы, ни барашка, но пауза затягивается, и он уже не верит в уместность этой отсылки — она вдруг смущает его чудовищно сильно. Он растерян во время съемок, на перерывах, обедах, занятиях с хореографом, прогулках, репетициях и даже у себя в гримерке — от болтовни Смита не скрыться нигде, а у него с проведением аналогий дела обстоят не лучшим образом. Он не уверен, выпендривается перед ним Уилл или в действительности пытается донести что-то важное. «Отвяжись от меня, пожалуйста, — думает он в панике, — я ведь понятия не имею, какой реакции ты ждешь на свои реплики». Ему было бы горько не соответствовать чужим ожиданиям. Ему не по себе становится, когда в ответ на грустный рассказ о Каире, начатый совершенно случайно, но демонстрирующий в то же время уровень устоявшегося между ними доверия, Уилл салютует стаканом холодного лимонада и цитирует что-то несуразное, что-то из разряда «если уж сидишь в клетке, то лучше быть птицей». Он слишком хорошо все понял. Так разве бывает? — Звучит знакомо. — Арабская сказка про калифа. — Ну конечно. В невыносимо душный четверг, пропахший цветущей полынью и раскаленный жарким полуденным солнцем, Ричи снимает сцены с Наоми, а Массуд дремлет в трейлере, и ему мерещатся аисты. В пятницу, от которой веет долгожданной вечерней прохладой, Смит протягивает ему один из наушников — от безнадежных, полных тоски и отчаяния криков Леннона мурашки пробегают по позвоночнику. Массуд отнимает у него телефон, дурачась отчасти, но прочитав с неподдельным интересом название песни — никогда прежде не слышал. Они сидят бок о бок, в раздумьях, в молчании, чуть ли не в трауре, вслушиваясь в грустный текст, спетый грустным голосом грустного Джона, пока дело не доходит до самих Битлз, с музыкой светлой и теплой в отличие от его сольника. Возникший диссонанс задевает до глубины души, Массуд был бы счастлив устроиться у Смита в объятиях, раз уж на то пошло, но мало ли, что ему хочется. В субботу ситуация меняется в корне — он обижается на него, как ребенок, и даже подумывает удалить из своего плейлиста добавленную накануне If I fell. Они впервые обедают за одним столиком, что оборачивается настоящей катастрофой. Мрачно накалывая на вилку спаржу, Массуд смотрит на Смита со всем осуждением, на какое только способен. — Какие-то проблемы? — спрашивает тот провокационно, исходя из идеи, что лучшая стратегия защиты кроется в нападении, и продолжая как ни в чем не бывало пережевывать бургер с тремя говяжьими котлетками. — Я люблю животных, радость моя, но тебе не помешало бы свыкнуться с мыслью, что мир полон ужасных, бессердечных мясоедов. Массуд пожимает плечами совсем бестолково. Он не находит, чего бы такого съязвить в ответ, а Уилл, очарованный его безмозглостью, по всей видимости, смеется куда-то в ведерко куриных крылышек — настоящий образец негодяя. В воскресенье, идущее наперекосяк с самого начала, Массуд мстит ему изощренней некуда, прямо между дублями предлагая откусить от своего ролла с фалафелем, сельдереем и листьями салата — ни черта в этом дурацком безглютеновом лаваше больше нет. Ричи прячет улыбку. Наоми ждет развития событий. Уилл фыркает, сложив руки на груди и вытянувшись во весь свой громадный рост. В расшитых золотом восточных нарядах он выглядит комично и величественно одновременно. — Ваша светлость, не будете ли вы так любезны держать эту гадость подальше от моего лица? Помещение взрывается смехом съемочной группы — Массуд как всегда остался в дураках. В понедельник, начавшийся с одинокой трели соловья на рассвете и принесший с собой грозовую тучу, у Смита выдается свободный денек, и он целенаправленно идет мириться. В результате долгих, вопросно-ответных поисков обнаружив своего принца сидящим на лестнице под кондиционером, он вручает ему покровительственно кофе — по его версии, там «соевое молоко и все такое», он эту деталь уточнил у ассистента. Массуд, улыбаясь украдкой, как будто бы не прощает вовсе, но делает один демонстративный глоток доверия и пренебрежения одновременно, сопит все от той же мальчишеской обиды, наваливается на перила, отставляет стаканчик в сторону и молчит долго-долго, спрятав правую руку в карман худи — левую Смит подбирает со ступеньки. Поднявшись, он тянет его за собой мягко, но настойчиво — замерзнет ведь чего доброго на холодном бетоне. Массуд ворчит, что устал и никуда не хочет, что снаружи жара неимоверная, что ему комфортнее здесь в одиночестве, и вообще, пусть Уилл не распускает свои загребущие ручищи, которые семью днями позже отрывают его от земли, прижимая к сердцу. Массуд запарывает первый же дубль идиотским «ух-ты!», у него мандраж и голова кругом от ощущения спокойной ласковой силы, без труда удерживающей его навесу. Он чувствует, как от одного неуловимого движения напрягаются мышцы, когда Уилл, изловчившись, берет его чуть поудобнее. Со всей искренностью он пробует сосредоточиться на тексте роли, но едва не прячет лицо в ладони от всех этих взглядов со стороны. — У тебя что, пожизненный абонемент в спортзале? — Ты что, не ешь ничего кроме брокколи? Уилл острит тоже как бы защищаясь, потому что Массуд легче, чем он ожидал. Массуд теперь близко и кажется слишком хрупким. Массуд никогда не признается ему, что рыдал в школьные годы над фильмом «Погоня за счастьем» — это и не нужно, между ними много чего обдумывается вскользь, беспристрастно, без прикрас и как само собой разумеющееся. Уилл и сам-то, задержавшись однажды в раздевалке спортзала, погряз в мыслях о родинке на пояснице Мины, о его выпирающих лопатках и худых загорелых плечах. Ох, если бы он только знал, насколько хорош — может, убитых волнением дублей стало бы меньше. Уилл чувствует себя мудаком уже заранее, потому что в старые-добрые времена его первой серьезной роли в серьезном кино, в период такой же беспечной молодости и неожиданной славы, такого же восторга, таких же надежд на светлое будущее в Голливуде, Мине было лет шесть, не больше. Уилл маячит бесшумной тенью рядом с операторами, и в объективе танцует солнечный блик, и в кружке остывает зеленый чай, и Ричи спорит вполголоса с Джоном Огастом, и они там снова что-то снимают, и Мина привязан к стулу в самой беспомощной позе на свете — это уже слишком. Уилл не хочет больше перебирать в голове отвратительные, безнравственные «когда бы он его, где и как», он уверен, что ему мерещится недосказанность во всех их взаимодействиях на протяжении двух последних недель с той самой злополучной сцены во дворце. Массуд играть не умеет, он неправильно смотрит — томно, а не испуганно, даже дышит не так, как нужно — слишком протяжно, на грани стона, как будто Джинн несколько кадров назад Аладдина трахал, а не спасал от верной смерти. Мина и сам-то понимает, что нельзя подводить Ричи, который всеми правдами и неправдами тащил его в этот фильм, просит Уилла показать ему парочку каких-нибудь трюков на досуге. Уилл вздыхает — уроки не возымеют желаемого эффекта за такой короткий промежуток времени, актерское мастерство ему нужно вводить внутривенно, не иначе. — Ну покажи хоть что-нибудь, — жалкая попытка наедине с ним все с той же вымученной улыбкой и далеко не первым по счету бокалом красного полусладкого греет сердце, — может быть, я смогу, ну знаешь, использовать в фильме твои приемы. Массуд — тот еще подхалим. — Какой простор для фантазии с учетом того, что сценарий уже написан! Но ты прав, — от теплого смитовского сарказма совсем не обидно — смеяться хочется. Он расхаживает деловито кругами, развивая свою мысль и сопровождая ее, по обыкновению, умеренной жестикуляцией, — тут ты верно подметил, доверь мне Ричи сочинять любовную линию, для соблазнения принцессы не потребовалось бы волшебства, только три стандартных свидания. — Чего же ты ждешь? Особого приглашения? — у Массуда в глазах и восторг, и плутоватость на грани провала, и нетерпение, и обожание, и любопытство, — расскажи мне сказку о любви в стиле Диснея, но по методу Хитча. Смит делает шаг к нему, резонно заметив, что первое свидание задает темп отношениям. Вначале необходимо выкинуть что-нибудь оригинальное — прыгнуть с парашютом или подняться на лошадях по извилистой тропе к водопадам, устроиться волонтерами в приют для животных или рвануть в Вермонт кататься на сноубордах, а под конец, направляя события дня в русло поспокойнее, упомянуть между делом милый веганский ресторанчик неподалеку. Что касается знаков внимания, их обычно преподносят под видом заботы, можно придержать дверь, смахнуть с одежды несуществующую пылинку, приколоть к петлице сорванный в парке цветок, уступить чуть больше места под зонтом, но ни в коем случае не таращиться на своего спутника — Массуд смеется очарованно над его словами. — А второе свидание? — он доверчив и кроток — весь светится от какого-то чудного, взбалмошного озорства. — Помогает узнать человека получше. Я бы спросил о каирских закатах, если позволишь. — А третье? — он впивается в приближающегося Смита темными, голодными глазами, угадав в точности его намерения, но от выпитого вина не смутившись впервые ни в коей мере. Он не просто позволяет ему взять себя за талию — сам нетерпеливо и уверенно кладет руки поверх его рук, продлевая момент. В его взгляде отчетливое, осмысленное желание, он сам подставляется под пальцы, спускающиеся все ниже и ниже и сжимающие уже его бедра — ну как тут выдержать? — Третье свидание, — говорит Смит, рывком усаживая его на стол, — обычно заканчивается поцелуем.