Someone Else's Dreams

Каждый год, как только весь снег Колумбуса растает, старшая школа Тайлера проводит Шоу Талантов. Спортивный зал заполнен рядами стульев, линолеум сырой и скользкий от слякоти, которую приносят на обуви. Куртки сброшены на спинки стульев, а люди разговаривают друг с другом, обсуждая номера из брошюрки, выданной на входе. Где-то среди них вся семья Джозефов: родители, братья и сестра — все они пришли поддержать Тайлера и, если понадобится, помочь. Сцена прекрасна; толстый красный занавес скрывает ее от зрителей. На ней особенный запах: грим, оставшийся от пьес двухлетней давности, слабый запах моли и пыли от старых костюмов, которыми наполнена гримерка. От всего этого Тайлера накрывает ностальгия, даже при том, что он никогда не играл в пьесах. Он даже не выступал на шоу талантов. До этого года. Укулеле лежит в чехле, и он пока не хочет доставать ее. Она идеально настроена, и иногда он вытаскивает ее, просто чтобы почувствовать ее вес и струны под мозолистыми пальцами. Тайлер репетировал несколько недель, пытаясь решить, сыграть ему что-то известное или рискнуть с чем-то своим. В конце концов он выбрал старый хит Элвиса, уверенный, что старшее поколение его поддержит. Его собственные работы слишком личные, и их все равно никто не поймет. Занавес открывается, и адреналин возрастает. Руководитель драм-кружка объявляет номера: дети с гитарами, стендап-комики, девочка, чьи туфли музыкально стучат по полу при каждом ее движении. Время летит слишком быстро, и, когда называют имя Тайлера, его руки дрожат, а ладони потеют так сильно, что он почти роняет укулеле… …но он все равно чувствует, что был рожден для этого. Он всегда был у всех на виду: в баскетбольной команде или за пианино в церкви. Его подташнивает от нервов, но он справляется с этим лучше, чем девочка, которая расплакалась посреди стихотворения и убежала со сцены. В свете прожектора, перед всеми этими людьми, Тайлер чувствует себя странно, чувствует, что это его. — Меня зовут Тайлер Джозеф, — говорит он в микрофон, настраивая его под свой рост. — И если вы знаете эту песню, не бойтесь подпевать. Только не пойте лучше меня, окей? Слышится смех и шевеление в зале, а Тайлер перехватывает укулеле и берет первые ноты, начиная песню Элвиса. Как он и ожидал, некоторые пожилые парочки начинают переглядываться, хлопать и широко улыбаться. И на последнем припеве он слышит в конце зала подпевающего Зака, сложившего руки у рта, словно мегафон (как он и обещал сделать в случае, если никто не станет). Тайлеру приходится петь через улыбку, сдерживая смех, но тренд быстро подхватывают, и другие люди присоединяются. И вот почти весь зал поет, две сотни человек качаются и не замечают своих ломающихся голосов. Не важно, поют они только ключевые слова или все, он ведет их, и после окончания песни зал взрывается аплодисментами. Смеясь, Тайлер отступает от микрофона, чтобы насладиться улыбками, овациями, оглушающим звуком двухсот пар ладоней, ведь они признают его, его навыки, его ценность. Даже когда аплодисменты стихают, его улыбка непоколебима. Затем люди перестают хлопать, все, кроме одного. Улыбка Тайлера медленно исчезает, пока он глазами ищет этого человека. Все остальные поворачивают стулья, вытягивают шеи и пытаются понять, кто же это. В конце концов взгляды останавливаются на человеке в тени дальнего угла, он звонко хлопает в полнейшей тишине. Тайлер щурится, но никак не может рассмотреть его лица. Тайлер спрыгивает со сцены, без спроса передавая укулеле первому встречному зрителю. Аплодисменты продолжаются, слегка приглушенные бормотанием толпы. Тайлер прорывается вперед, двигая стулья и торопясь в проходах. — Он пришел, — выдыхает парень, не уверенный, почему эти слова пришли на ум, не уверенный, о ком вообще говорит. — Он здесь. Но толпа становится больше, и уже почти невозможно протолкнуться дальше. Тайлер чувствует себя рабом из Египта, который не успел вовремя пересечь Красное море, и теперь вода сходится обратно и топит его. Через шум он все еще слышит хлопки, они отдаются эхом над его головой, и он уже так близко, так близко к нему… — ПРОСЫПАЙСЯ! Его глаза распахиваются, и он видит над собой кого-то, кто похож на него, но — странно — чем-то отличен. Был ли у Тайлера близнец? Был ли у него брат? Что-то из этого верно, но не получается выяснить, что именно. Его голова пульсирует, а расцарапанные руки связаны вдоль тела. Кто-то еще говорит вне поля зрения Тайлера. — Думаю, это сработало, мистер Б. — Нихуя это не сработало, — отвечает тот, кто выглядит, как Тайлер. Он вытягивает руку. Прямо над грудью Тайлера висит экран на механической, подвижной ручке. На экране в черно-белых красках проигрывается заново (как будто это телевидение прямо из его головы) то, как он бежит, прорывается через толпу на шоу талантов в поисках кого-то. — Ты видел конец? Он все еще там. Мы попробуем снова. Запиши его на новый прием завтра после обеда. — Так скоро? — Чем быстрее, тем лучше, — говорит мистер Б. На нем черные перчатки, плотно натянутые на костяшки. Он достает пачку сигарет из кармана и сжимает сигарету губами, пока ищет зажигалку. — Десять лет без результатов, так кто угодно станет дерганным. Не будет больше мистера Терпение. — Что происходит? — спрашивает Тайлер. Почему-то в его глазах слезы. — Где моя мама? Она снаружи? Можете позвать ее на минуту? Я… Мне кажется, я опаздываю в церковь. Пожалуйста, позовите маму. Мистер Б закатывает глаза, наконец находя зажигалку и щелкая. Тайлер вздрагивает от звука, но не понимает, почему. — Каждый, сука, раз. Где моя мамочка? Позовите мамочку! Не выношу это нытье. Обратно в камеру его. Дайте мне знать, если он откажется от ужина. Приближающаяся фигура ужасна: на ней белый защитный костюм, который морщится при каждом движении, и противогаз, из-за которого лицо выглядит не по-человечески. Все, что Тайлер видит в его стеклянных глазницах, это свое собственное отражение с побритой головой и худым лицом. Он думает: они с мистером Б не так похожи, как ему казалось. — Что со мной не так? — спрашивает Тайлер. — Почему на тебе этот костюм? Я болен? Пожалуйста, дайте мне увидеть маму. Только на минуту, пожалуйста. Существо игнорирует, развязывая его руки и ноги. Оно помогает Тайлеру пересесть в старое инвалидное кресло, что вообще-то очень кстати. Почему-то ноги Тайлера тонкие, как спички, под оранжевой тканью его комбинезона. Голова такая тяжелая, что он откидывает ее назад и смотрит в потолок, пока его везут куда-то. Чем больше времени проходит, тем больше он вспоминает. Когда кресло останавливается, приходится собрать все силы, чтобы опустить голову обратно. Они снаружи его камеры. Старый ключ открывает дверь, и Тайлера аккуратно завозят внутрь и к кровати с изношенным, пожранным молью одеялом, которое вообще не греет зимой. Камера маленькая, и в ней ничего нет, кроме кровати, унитаза и пространства между ними. На стенах старые рисунки: деревья и миндалевидные глаза, крадущие его сны. Как только человек в противогазе выходит, Тайлер перетаскивает свое больное тело к дальней стене с окном наверху. Через него видно луну и слышно океан. Он царапает на стене пометку ногтем. Почему эти стены сделаны из дерева? Это не похоже на тюрьму, но так легче отслеживать время. Было бы ужасно царапать ногтями бетон. Пять, десять, двадцать, сотня, тысяча, три тысячи и больше. И еще один. Еще один день в тюрьме.

***

Каждый день, просыпаясь. Каждую ночь, пытаясь уснуть. Когда его катят на кресле на шоковую терапию и в любое время между, он повторяет эти слова, как будто это поможет поверить в них. — Мое имя Тайлер Джозеф, — шепчет он себе. — У меня есть семья, и они любят меня, хоть и не приезжают. Мама меня любит. Папа, Зак, Джей, Мэдди любят меня. Я умею играть в баскетбол. Я пишу песни. Я умею петь. У меня есть друг. Его зовут Джош, и он реален. Он реален. Он реален.

***

Тайлер знает больше об этой тюрьме, чем они думают. Он на первом этаже, но есть и другие, потому что по пути с терапии три раза в неделю люди в противогазах провозят его мимо лифта. Он выглядит старым и сломанным, но он есть. Могут быть еще крылья тюрьмы с другими заключенными, но скорее всего нет. Тайлер не видел здесь никого, кроме Блуррифейса и людей в противогазах. Ряды камер по пути к его собственной пусты. Что бы он ни совершил, в его наказание, очевидно, входит одиночное заключение. Чтобы убить время, Тайлер заполняет камеры людьми. Он представляет, что в одной из них живет девушка с рыжими, словно пламя, волосами. Под ее матрасом хранятся потрепанные письма со стертыми от слез буквами. Они от ее возлюбленного. Каждый день она надеется, что человек в противогазе принесет почту — больше писем в стопку. Но они не приносят. Тайлер понимает ее чувства. Его родители, кажется, всегда забывают написать ему. А Джош… Джош, наверное, просто неправильно пишет адрес. Или что-то такое. Звучит как что-то в его стиле. Он скорее всего ругает себя, посмеиваясь, когда письма приходят обратно. «В следующий раз напишу правильно,» — он говорит, наверное. В соседней камере живет парень с зелеными, как деревья, волосами, и они с Тайлером болтают целыми ночами. Они говорят о своей жизни до тюрьмы, и так проходит время. Парень живет так далеко, что Тайлер никогда не сможет его навестить, где-то, где солнце, тепло и улицы с разбитой брусчаткой. «Почему ты тут?» — спрашивает парень, и Тайлер меняет тему, потому что не помнит. Это побочный эффект терапии. Он забывает вещи. Кроме своей семьи. Их он помнит. И Джоша. В камере позади — Джош. Джош лучший барабанщик, чем болтун, так что он разговаривает с помощью битов, переворачивая тарелки после еды и сбрасывая матрас с кровати, чтобы стучать по металлическому каркасу. Его ритм совпадает с сердцебиением Тайлера — или это его сердце подстраивается под удары? Таким образом они могут говорить всю ночь, и Тайлер пытается отвечать, потому что это единственный способ держаться на плаву. Но иногда по ночам он так долго говорит вслух ни с кем, что горло начинает болеть, и он вынужден шептать, пока его губы не высохнут и не потрескаются. Потом он понимает, что не может сказать ни слова — ни языком, ни в голове. Тогда он пытается представлять свою семью. Их лица застыли во времени, не изменились. Выше ли Зак теперь? Волосы Мэдди все еще светлые или потемнели? Тайлер перечисляет знакомые черты. Затем он думает о Джоше, и к ужасу понимает, что начинает забывать, как он выглядит. Было что-то такое в его носе… но что? И его улыбка — она прекрасна. Но как? Он зажмуривается и пытается вспомнить, пытается держаться. Тайлер не уверен, почему Блуррифейс и остальные считают, что он должен отпустить Джоша. Но также он не знает, почему вообще так цепляется за него. Неважно, что Блуррифейс хочет. Джош реален. Джош реален. Тайлер его помнит. И этой ночью он приходит.

***

В замке поворачивается ключ. Это выдергивает Тайлера из неспокойного сна, в котором были тени и солнце. Иногда люди в противогазах приходят посреди ночи, и с опытом стало ясно, что так даже проще справляться со многими вещами. Тайлер перекатывается набок и поднимается, вытирая глаза рукавом. Он выглядывает в коридор, готовясь увидеть выпученные стеклянные глаза, но его словно поражает молния, проникшая через маленькое окно. Там нет людей в противогазах. В дверях стоит парень, подсвеченный сзади круглосуточным освещением коридора. Тайлер не видел эту фигуру слишком долго, но, конечно же, не забыл (как можно?). — Джош? — шепчет он. — Ты так опоздал. — Прости, — шепчет Джош, входя в камеру. — Они здесь тебя держат? Ужасно, Тай. Мне так жаль. — Все нормально. Джош. Я не знаю… Почему я тут? Мне кажется, я ничего не делал. Я думаю, я невиновен. — Знаю. Я вытащу тебя отсюда. Можешь встать? И нет ни одного шанса, что он встанет. Он отказывается от еды столько, сколько себя помнит, отказывается, пока они не подключат трубку и капельницу; но для Джоша? Силы, кажется, возвращаются к его ногам вместе с адреналином. Он поднимается, Джош подает ему руку, и он такой теплый. Боже, здесь так холодно, и он такой теплый. — Выйди на свет, — вдруг говорит Тайлер. — Я хочу увидеть твое лицо. Я все время его забываю. Джош поворачивается к свету, и все возвращается. Его нос правильный и с горбинкой. На нем появляется морщинка, когда парень улыбается, а сама его улыбка несет солнечный свет, словно солнце прячется за его зубами. Его лицо уставшее, но такое чертовски приятное, а волосы вьются и спадают на лоб. Тайлер начинает плакать. — Что не так? — спрашивает Джош, и его улыбка пропадает. — Где болит? — Везде, — говорит Тайлер через слезы. — Да. Везде. Я думал, ты не придешь. Блуррифейс сказал, что тебя не существует, и я начал верить в это. — Как ты мог так думать? Как ты мог подумать, что я не спасу тебя? — шепчет Джош. — Они били меня током, — грустно отвечает Тайлер. — Они погружают меня в сон и потом бьют током мой мозг. Когда я просыпаюсь, все такое странное, и я не помню, кто я и почему я тут, и… Мне так… Джош успокаивает его, кладя руку ему на подбородок. Боже, Тайлер такой холодный. Тепло Джоша грозит проникнуть прямиком в его кости, и хочется позволить этому случиться. Боже, как хочется. — Все в порядке. Можешь не говорить об этом. Давай сначала выберемся отсюда, да? — Пожалуйста, — шепчет Тайлер. — Но как? — Я следил за этим местом неделями. Ты единственный заключенный, и, когда ты спишь, все уходят в подвал. Здесь нет охраны. Безумно, правда? Они не ожидали, что я приду. Я вошел через главный вход — и так же мы выйдем. Хорошо? — Идеально. Они вместе идут по коридору, рука в руке. Этот путь ассоциируется для Тайлера с беспомощностью. Обычно он проезжает тут в инвалидном кресле, истощенный от голода или потерянный после шоковой терапии. Этот же маршрут с Джошем поднимает дух, их подошвы тихо шаркают по бетонному полу. Впервые он проходит мимо кабинета терапии, вместо остановки там, и теперь Джош ведет его, подбадривая теплыми руками и улыбками. И вот главный вход впереди. Тайлер вжимает голову. В этот момент должен появиться Блуррифейс — выскочить из шкафа или вентиляции. Пусть здесь не видно ни следа человека, он скорее всего ждет их снаружи тюрьмы, чтобы снова арестовать… Только тюрьма уже не будет так плоха. Теперь здесь Джош. Двери открываются, чувствуется ветер и запах океана. Тюрьму окружает море, в воздухе чувствуется соль, а песок все еще теплый от солнца. Свежий воздух действует лучше всяких лекарств, почти так же хорошо, как Джош, который сильнее сжимает руку Тайлера. Блуррифейса нет. — Смотри, — говорит Джош, показывая наверх. — Луна. Как круто. — Так круто, — шепчет Тайлер, закрывая глаза. «Я люблю тебя,» — хочет сказать он, но трусит. Все те ночи размышлений о том, сколько времени они потеряли, пока Тайлер цеплялся за термины вместо чувств — эти ночи преследовали его. Может, этого бы не произошло, если бы его не посадили; может, у их отношений не было бы шанса. Но они провели десятилетие в разлуке, и теперь они оба взрослые мужчины. Он вспоминает старую поговорку: от разлуки любовь горячей. И Боже, да. Намного горячей. — Ты крутой, — шепчет Тайлер вместо признания. Может, он не достаточно взрослый. Что делает тебя мужчиной? Только возраст, или что-то большее? — ЧЕРТ! Глаза Тайлера распахиваются. Во рту чувствуется мерзкий привкус рвоты, и он поворачивается, чтобы сплюнуть. Мистер Б, кажется, на грани истерики от ярости. На нем белая рубашка и самый узкий черный галстук, который Тайлеру приходилось видеть; черные перчатки на месте. — Где Джош? — бормочет Тайлер. — Нет никакого Джоша, глупышка, — говорит мистер Б сквозь сжатые зубы. — Сколько еще ты собираешься верить в эту чушь? Нет никакого Джоша. Твои тупые фантазии мешают тебе лечиться. Разве ты не хочешь поправиться, Тайлер? Тебе что, нравится, когда тебя током бьют? — Я… Я хочу к маме, — говорит Тайлер, начиная плакать. — Она снаружи? Мне кажется, я опаздываю в церковь. Мистер Б стонет, поднимая руку, и яростно трет лицо. Потом он говорит уже с человеком в противогазе. — Не важно, будет ему хуже или нет. Мне нужны результаты. Запиши его на завтрашнее утро. Я сожгу его мозг в ебаные чипсы, если понадобится. Уберите его с глаз моих. К тому времени, как его доставляют в камеру, Тайлер осознает, что это все было сном. Такое бывает иногда: фантазии о том, что Джош появится, как рыцарь в доспехах, и спасет его. Почему он постоянно забывает об этом? Почему он не может помнить об этом, пока спит? Почему все кажется таким реальным? Долгое время Тайлер лежит на кровати без сил. Он устал делать пометки на стене, устал считать дни до ничего. Но позже он все равно сползает с койки, прислоняется щекой к холодному дереву и поднимает руку, чтобы вычеркнуть еще один день своего существования.

***

— Ты хочешь выздороветь, Тайлер? — спрашивает Блуррифейс. Раз в неделю Тайлер ходит на терапию, которая приносит больше, чем головокружение анестезии и боль от тока. Они в удобном офисе с роскошными коврами и теплым светом. Но почему стены сделаны из дерева? Тайлер не помнит. Позади стола Блурри — окно во всю стену с прекрасным видом на скалы и бушующее море. — А что со мной не так? — спрашивает Тайлер. — Я забыл. Я болен. Блуррифейс вздыхает. Он складывает бумажку в квадрат, а затем — в треугольник. Бумага настолько белоснежная, что на нее больно смотреть. Он делает оригами животного. Он постоянно это делает, но Тайлер не может вспомнить, кого. В этой комнате Блуррифейс притворяется другим человеком — тем, кто волнуется за Тайлера и причиняет боль только ради его блага. — Ты очень болен, Тайлер. Расскажи еще раз про Джоша. — Зачем? — Затем! Мы не вылечим болезнь, спрятав ее под коврик. Мы должны взять коврик и выбить его. — В этом… есть смысл, — лжет Тайлер. — Джош — это Джош. Не знаю, чего вы от меня хотите. Он пишет мне письма, но, кажется, путает адрес. Может, он вообще не знает адрес? Можете передать его ему? Так хочется получить от него хоть что-то. Я по нему скучаю. — Джоша не существует, Тайлер, — Блуррифейс ставит перед собой оригами — птица, конечно, это птица — и сцепляет руки, кладя локти на стол из красного дерева. — Слушай. Ты здесь, потому что совершил ужасное преступление. Ты не смог с ним смириться, настолько оно ужасно. Иногда, пытаясь не сойти с ума, мы сходим с ума. Ты поверил в свою невиновность, и чтобы подкрепить эту иллюзию, создал Джоша как… как героя, который должен спасти тебя. — Я знал Джоша, — настаивает Тайлер. Он нервно выгибает руки на коленях. — До того, как попал сюда. Думаю, мы были друзьями. — Друзья навещают своих друзей, — говорит Блуррифейс. — Друзья звонят друг другу. Видишь этот телефон, Тай? На углу стола? Он только для тебя. Когда тебя забрали, я дал этот номер всем членам твоей семьи и всем твоим друзьям, чтобы они могли связаться с тобой. И знаешь, что? Телефон никогда не звонит. Ни разу. Если Джош существует — если он так волнуется о тебе, как ты говоришь, почему он ни разу не приехал навестить тебя? Почему ни разу не набрал простой номер и не спросил у меня, как ты тут поживаешь? Тайлер не отвечает. Он не может. Голова становится такой слабой, словно может свалиться с плеч в любой момент. Блуррифейс хмурится, когда не получает ответа. — Думаю, на сегодня мы закончили. Подумай о том, что я сказал, Тай. Это твое домашнее задание. Я позову кого-нибудь, чтобы отвезли тебя в камеру. Нет, нет… не пытайся встать сам. Господи, ты же сразу свалишься. Просто сиди. Я скоро вернусь.

***

Этой ночью он снова повторяет те слова. — Мое имя Тайлер Джозеф, — шепчет он себе. — У меня есть семья, и они любят меня, хоть и не приезжают. Мама меня любит. Папа, Зак, Джей, Мэдди любят меня. Я умею играть в баскетбол. Я пишу песни. Я умею петь. У меня есть друг. Его зовут Джош, и он реален. Он реален. Он реален. Тайлер верит в это все меньше и меньше.

***

Тайлера везут на кресле. Одно колесо кажется больше овальным, чем круглым, и его слегка качает, что делает путь некомфортным, как китайские пытки водой — постоянные кап, кап, кап на краю сознания. Чем больше он пытается игнорировать это, тем больше он об этом думает. Может, стоило бы попробовать заговорить с человеком в противогазе (если эта тряска не сводит с ума и его тоже, то он точно не человек), но все предыдущие попытки общения сводились к нулю, так что это, должно быть, пустая трата энергии. Энергия здесь — очень ценный товар. Оказавшись в своей камере, Тайлер сворачивается на кровати и натягивает на себя рваное одеяло, дрожа. Он не может правильно отслеживать смены сезонов (только отмечает дни на стене), но сегодня холодно. Уже осень? Зима? Иногда зимой снег влетает в окошко и скапливается у стены. Тук, тук, тук. Тайлер задерживает дыхание. Если постараться, можно услышать шум моря и биение сердца. Ему показалось? Иногда он так долго сидит в тишине, что начинает слышать всякое. Звук повторяется: три быстрых стука. Из-под кровати. Матрас держится на ржавом металлическом корпусе всего в десяти дюймах от пола. Там никто не может спрятаться — но что-то? Тайлер ползет к краю кровати, морщась от скрипа пружин. Задерживая дыхание, как перед нырянием, он свешивает голову, и кровь приливает к ней. На него смотрят теплые карие глаза. — Джош, — выдыхает он. — Тайлер! — Джош вылезает из-под кровати. — Я уж думал, что ошибся камерой. Боже, посмотри на себя. Ты такой худой. Тебя вообще кормят? — Два раза в день, — говорит Тайлер. — Скоро как раз придут. Какого черта ты тут делаешь? Джош вздыхает. На его черной майке висит пыль, но ему, кажется, все равно. — В смысле, что я делаю? Вытаскиваю тебя отсюда! Мне так жаль, что я не смог прийти раньше. — Мы выберемся отсюда? — спрашивает Тайлер, накрывая рот рукой, чтобы скрыть улыбку и смешок — поднимающееся из груди нервное хихиканье, готовое заполнить камеру. — Слава Богу. О, слава Богу. Но как? Мы заперты. У тебя есть ключ? Мы будем ждать ужина? Нам придется устроить засаду? Мне кажется, у меня не хватит сил… — Нет, нет, мы уйдем так же, как я пришел, — говорит Джош. — Через окно. Тайлер смотрит на окно под потолком. Оно едва ли двенадцать дюймов в широту и шесть — в высоту, еще и перекрыто решеткой. Туда даже голову не просунешь, не говоря уже о плечах и бедрах. — Джош, — сомневается он. — Как ты сюда попал? — Птицы. Давай, Тайлер. Это магия, — Джош встает и протягивает руку, и человеческая кожа просто не может быть такой теплой. Тайлер зачем-то берет его руку и прижимает к своей щеке. Джош позволяет ему. По сравнению с щекой парня его кожа кажется лихорадочно горячей. — Хорошо, — говорит Тайлер, краснея. Он отпускает его, внезапно осознавая всю странность того, что он трет чужой рукой свое лицо. — Что мне делать? Как стать птицей? — Просто делай, как я, — говорит Джош. — Я изо всех сил думаю о тебе. Тайлер закрывает глаза и делает, как было сказано. Больно переставать видеть Джоша — его глаза словно жаждут парня. Сдерживаться тоже больно. Но он думает о Джоше, о том, как он выглядел десять лет назад, и как в его кудрявых волосах путается пыль. Тайлер чувствует себя странно, его кожа зудит и набухает, как будто его лепят в другую форму, слишком маленькую для него. И все так, как Джош сказал. Вид странный: цвета, которых он раньше не видел и не может назвать, быстрый трепет в груди и невероятная легкость, словно счастье вознесло его до небес. От окна льется мелодия. Там сидит белая птичка, похожая на Ласточку. Хоть мозг и не знает, что делать, мышечная память работает. Тайлер легко пролетает сквозь решетку и следует за белой Ласточкой — подальше от тюрьмы. Они летят в ночи, и его легкие наполняются запахом океана, песка и звезд. Ветер колышет перья и сердце, пока он выпрямляет крылья и проносится над водой, чувствуя капли от волн. Тайлер отдал бы всю жизнь, чтобы остаться навсегда в этом мгновении с Джошем. Вот, что такое существование. Вот, что такое свобода. В этой форме ему не надо волноваться о том, что сказать, как признаться в любви и верности — и о других вещах, что ранят его сердце. И в этот момент раздается выстрел. Белая Ласточка впереди дергается и начинает падать. Еще один выстрел, и в этот раз падает его собственное тело… Тайлер просыпается, боль ослепляет, а слезы катятся по щекам. — Скажи это! — кричит мистер Б, сжимая руку парня так сильно, что кости прогибаются. Он бьет по экрану, на котором тела Красной и Белой Ласточек качаются на волнах. — Я долго с тобой нянчился, и больше этого не потерплю. Ты знаешь, что это правда. Скажи это, или я поджарю твой мозг без наркоза. Ты знаешь, что я могу! Плотина внутри Тайлера рушится. Он слишком много страдал, слишком часто просыпался после снов о Джоше, разочарованный, слишком долго задерживал дыхание, пытаясь услышать звонящий телефон. Человек не может этого вынести, но покрытый слезами и рвотой Тайлер едва ли чувствует себя человеком. — Его нет, — говорит Тайлер. — Джоша не существует. Я знаю. Простите. Его нет. Его не существует. Мистер Б выдыхает. Он отпускает его руку, но она все равно болит. Затем он вдыхает через нос в попытке восстановить дыхание и гладит Тайлера по потным волосам. Перчатки путаются в жирных прядях. Тайлера никогда не касались так по-доброму здесь, а может, и раньше тоже, и нормально ли это — желать руку, что ранит? Так ли плохо желать хоть чью-либо руку, даже эту? — Хороший мальчик, — шепчет мистер Б. — Кажется, мы наконец-то достигли взаимопонимания. Этой ночью воспоминания возвращаются медленнее. Тайлер, пошатываясь, ходит по камере в поисках своего шкафа и мамы, гадая, забрала ли она уже белье на стирку или еще есть время сказать ей постирать этот оранжевый комбинезон. Только смотря на луну в окне, он вспоминает: он не дома. У него больше нет дома. Где его семья? Чем они сейчас занимаются? Может, смотрят все вместе телевизор в гостиной или ужинают за столом на кухне. Оставляют ли они для него место, или они давно забыли о нем? Он думает о телефоне, покрытом пылью, на столе Блурри, и ему обидно. Хотелось бы, чтобы пыль покрыла и его сердце, но оно продолжает биться и стряхивать ее, открываясь для ранений. Наклоняясь, он царапает еще один прошедший день, самый сложный. Но ночь кажется еще хуже. Нетронутый ужин стоит у кровати и пахнет рисом и жареной птицей. Запах не неприятный, но он только усиливает ощущение пустоты в желудке. Тайлер пытается представить людей в других камерах — девушка с пламенными волосами наверняка получила письмо от своего возлюбленного — но все это кажется слишком детским. Он и есть ребенок. Может, Блуррифейс прав. Может, желание комфорта только усугубляет его психологическое состояние. Все это время он держался за Джоша, думая, что тот спасет его, как маяк, как буй во время шторма, но, может, Джош и был штормом. Тайлер хочет поправиться. Он хочет прекратить эту боль. Он хочет держаться за все те скудные обрывки хороших воспоминаний, которые еще остались. Ночь проходит без сна, он слишком погружен в свои мысли, он размышляет и отпускает. У него было десять лет, чтобы разобраться в терминах и чувствах к Джошу, чтобы понять, что он — это всегда он, неважно, есть у этого название или нет. У него было десять лет, чтобы пожалеть о том, что он не дал себе шанса быть с первым человеком, который почувствовал к нему что-то не семейное или платоническое. А этот парень даже не реальный. — Меня зовут Тайлер Джозеф, — шепчет он восходящему солнцу, которое видно через маленькое окно и через щели между досками. — У меня есть семья, и они меня любят, хоть и не приезжают. Мама меня любит. Папа, Зак, Джей, Мэдди меня любят. Я умею играть в баскетбол. Я пишу песни. Я умею петь. На мгновение кажется, что есть еще какие-то слова, но он их не находит. Когда человек в противогазе приносит завтрак, Тайлер съедает все до последнего кусочка.

***

Тайлер выцарапывает ряд новых пометок под другими. Они означают дни с его решения поправиться, и их уже тридцать три. Он набрал вес, заставляя себя есть два раза в день, когда еду приносят в камеру. Он снял рисунки со стены: миндалевидные глаза и деревья, нарисованные углем. Он выбросил бумажки в окно одну за другой. Их подхватил ветер. Может, ветер сможет найти им лучшее применение, потому что, видит Бог, Тайлер не может. «Выздоровление — это выбор,» — множество раз говорил Блуррифейс. Впервые Тайлер выбирает лечиться. Он собирает все воспоминания о Джоше, находит пустую комнату в голове и запирает их там. Он выбирает сдать все духовное оружие, с помощью которого удерживал свой разум в заложниках. На терапии Тайлер выбирает слушать Блуррифейса и говорить о том, о чем его спрашивают, даже если это больно, стыдно и неприятно. Блуррифейс, кажется, наслаждается, когда Тайлер выплескивает все самые темные, глубокие секреты (особенно ему нравится, когда Тайлер начинает плакать, словно его слезы приносят ему удовольствие). Он говорит, что без боли нет победы и что Тайлер не должен прятаться от того, что ранит. Он должен повернуться к этому лицом. В целом, лечение — это много ужинов со сжатыми зубами, чтобы его не стошнило. Это множество ночей хождения по камере и отжиманий до дрожи в руках, чтобы случайно не начать говорить с воображаемыми людьми. Лечение — это притворяться благодарным после терапии: вытирать слезы, шмыгать носом, улыбаться и говорить: «Спасибо, Блуррифейс.» Мне есть над чем подумать. Кажется, уже виден прогресс. Что думаете? Лечение — это глотать слова о Джоше, останавливать мысли о Джоше и, когда бы тебя не спросили: «Джош существует?», отвечать: «Конечно нет!» Выясняется, что лечение — одна сплошная ложь.

***

Его везут обратно в камеру, а голова гудит от электричества. Его шея не выдерживает веса черепа и всех грустных мыслей в нем, и он откидывает голову назад и едет так. Проезжая по коридору с другими камерами, он видит на решеткой Джоша. — Тайлер, — шепчет тот, салютуя двумя пальцами. — Ты не настоящий, — шепчет Тайлер, хоть они уже и проехали мимо. Он заставляет себя повернуться туда, чтобы убедиться, что там больше нет никаких галлюцинаций. — Тебе придется стараться сильнее, чтобы убедить меня. Когда он просыпается, его лицо влажное от крови из носа. Мистер Б над ним улыбается, опираясь рукой в перчатке на экран. Он переводит взгляд на человека в противогазе и вдруг смеется. — Хороший мальчик! — говорит он, наклоняясь и целуя Тайлера в щеку. На его губах остается кровь, но, когда он улыбается, Тайлер улыбается в ответ. Мистер Б пропадает и возвращается с двумя тонкими проводками. — Что это? — с трудом выговаривает Тайлер. — Теперь, когда мы вытравили этого воображаемого паразита, можно начать копаться в действительно важных вещах. Это подтолкнет тебя к воспоминаниям об одном конкретном сердце… — двойник щурится, изучая выражение лица Тайлера после названного слова. Тайлер понятия не имеет, о чем речь. Вздохнув, Мистер Б (Блур… что-то? Почему это слово приходит в голову при взгляде на него?) тянется к столу, берет кислородную маску и пристраивает ее на носу Тайлера. — Не беспокойся, Тай. Просто вдохни. Глубоко. Вот так. А дальше — темнота.

***

Посреди океана шторм, а посреди шторма — домик, прогнивший от морской воды. В крыше такие дыры, что можно просунуть кулак, и в них льется дождь, собираясь в посуде, специально припасенной для сбора пресной воды. Эту конструкцию сложно назвать домом — дыры в крыше, дверь без замка и тот факт, что взрослый человек едва ли может лечь на полу, не уткнувшись в стену. Но Джош немного ниже обычного взрослого мужчины, так что он влезает. Он со своей сестрой Эшли лежит спина к спине на грязном полу лачуги, дрожа от холода. Они греют друг друга и выхватывают столько сна, сколько могут. Большинство ночей они не могут найти ни тепла, ни сна. Он просыпается от толчка локтем в спину. В полнейшей темноте он сразу же тянется к пистолету рядом с головой и вытаскивает его из пластиковой коробки, в которой они прячут его от сырости. — Джош! — кричит она. — Все в порядке. Здесь никого нет. — Что за нахуй, — Джош вытирает дождевую воду со лба — или это пот? — Нельзя так будить посреди ночи без причины. — Твои крики бы дьявола разбудили. Это достаточная причина? Боже. Давай спать. Но Джош уже проснулся и движется к окну. Он ничего не видит: ни океана, ни дождя, ни маленькой тюрьмы далеко-далеко. Может, там ничего нет. Может, шторм подхватил их и унес подальше. В космос, в идеале. А лучше в черную дыру. Мы больше не в Канзасе. — Почему ты кричал? — тихо спрашивает Эшли в темноте. Она тоже встает, и ее кости хрустят. Она слишком молода для этого, ей всего двадцать шесть. — Опять сон? — Электричество. В моей голове. — Это было по-настоящему? Тайлер…? Джош не отвечает. Он идет к шаткой лестнице в углу. Однажды она развалится прямо у него под ногами, но он надеется, что это произойдет не сегодня. — Пойду наверх. Сделаю суп или что-нибудь такое. Огонь все равно не виден при таком шторме. — Да не то что огонь, ничего не видно. Боже, Джош! Аккуратнее там. Дерево скрипит под каждым шагом. Второго этажа, вообще-то, нет. Его снесло несколько лет назад, доска за доской. Все, что осталось — маленькая платформа с телескопом у окна. Он идет на ощупь, дотрагиваясь до знакомых медных ручек. Прибор идеально настроен, и нужно только прищуриться. Блуррифейс не спит, он ходит по своему кабинету. Трудно рассмотреть через дождь, но фигура того роста, достаточно тонкая и определенно взволнованная. Телефон прожигает карман Джоша. Сейчас? Нет… Пока нет. Но скоро. Он знает это, потому что его голова болит, и он не узнал свою сестру, проснувшись. Очень скоро. — Эшли, — он перекрикивает дождь. — Собирай вещи. Она радостно вскрикивает, и впервые за десять лет Джош позволяет себе улыбнуться.