Dissomnia

       — Фаиночка, достань, пожалуйста, сахар с верхней полки, на кухне, — мама говорит милейшим голосом, и меня это до усрачки смешит.        — Конечно, Елизавета Валериевна, — мягкий девичий голосок как водная гладь самой чистой реки России. — Сейчас!        Молодая девчушка поднимается со стула и направляется в просторную кухню. Не выразить словами, насколько мне поебать на эти идеальные длинные темно-красные волосы и натянутую молодую кожу, едва украшенную веснушками. Я бесстыдно пялюсь на её полные элегантности и скрытого эротизма движения, на покачивания ткани юбки и понимаю, что мне абсолютно плевать. Даже её большие невинные глаза — это нечто отстраненное для меня. Не забрось я стихи, я бы назвал её самым лучшим цветком в самом чудесном букете, но все равно никогда бы не взглянул на нее теми же глазами, полными боли и желания, какими смотрю на своего друга детства и по совместительству бывшего парня.        — Андрэ, — мама выдернула меня из размышлений, пользуясь моментом нашего с ней единения. — Ты можешь быть чуть более многословен?!        — Не называй меня так, — небрежно бросил я, подперев голову рукой. Мама всегда коверкала мое имя подобным образом и, удивительно, откуда у меня столько сил на споры с ней.        — Фаина такая хорошая девушка, прекрати вести себя как полный идиот! Ты можешь быть с ней более дружелюбен?!        — Елизавета Валериевна, к чему этот цирк? — равнодушно спрашиваю я, ощущая, как начинает нарастать напряжение. — Зачем все это?        — Некрасова очень милая и покладистая особа, ты должен быть рад, что она вообще смотрит на такого, как ты!        Останься я в омуте подростковой гиперболизации, я бы спросил — «такого — гея?», но, увы, мои родители вроде как смирились. Или нет? Не знаю. Их попытки свести нас с Фаиной Некрасовой анекдотические.        — Я похож на педофила, Елизавета Валериевна? — спокойно спрашиваю я, словно вопрос о том, какой марки сыр у нас сегодня на завтрак.        — Андрэ! — восклицает мать, и я не могу понять её возмущения, все-таки шесть лет разница между моим возрастом и возрастом Фаины, шестнадцатилетней малолетки, это не какая-нибудь неважная хуйня. — Еще одно слово, и я пожалуюсь на тебя отцу! Что ж за сын у меня! — у моей мамы есть потрясающая черта — её манеры. Такое ощущение, что она в ранней юности начиталась женских романов об восемнадцатом веке и с тех пор мнит себя аристократкой.        — Жалуйся, — я, наверное, должен быть взбешен от слов мамы, но так устал быть хорошим и сговорчивым перед всеми, что эмоций уже не осталось. — Не забудь упомянуть, что моя природа против отношений с девушками... чтобы он снова взялся за ремень. Хотя, блять, он же и так знает.        — Спасибо тебе большое, об этом знает весь город, и даже за его пределами!        Два года назад я по кабельному ТВ признался в любви своему бывшему парню. Пожалуй, это было и вправду глупо — никто меня за это сильнее любить не стал. Зато в челюсть за такое откровение заехали неслабо.        — Ну так к чему эта фальшь? — вздохнув, я провожу рукой по своим платиново-белым волосам.        — Тебя никто не заставляет с ней спать!        Фаина вдруг вернулась, держа на зеркальном винтажном подносе: френч-пресс с чаем, сахарницу, времен моего прадеда, и три чашки из дорогого сервиза. В отражении подноса её высокомерное лицо — готов поспорить, что моя мать была точно такой же в её возрасте, будто отражение на самом деле взято со стырах фото матери. Под благодарный взор моей мамы, она аккуратно расставила все это перед нами на длиннющим столе. Положив специальными щипцами два кусочка тростникового сахара в чашки, предназначенные нам с мамой, она разлила содержимое френч-пресса по ним. Фаина протянула одну из кружек мне, улыбаясь своими идеально ровными белоснежными зубами. Аж зависть берет, какая она замечательная!        — Спасибо, — буркнул я. — Но я ненавижу сахар. Как и все сладкое.        — Но раньше ты любил сладкое! — не сдержала возмущения мама.        — Два года назад, — мрачно парировал я. — Много чего успело поменяться с тех пор, — на мгновение в голове пронеслась фраза о том, что зря я в мыслях обвинял мать — я и сам та еще королева драмы.        Фаина прикрыла голубые глаза со своими длинными ресницами, улыбаясь чему-то. Как она меня раздражает.        — Ничего страшного, я ожидала этого, — говорит она, наливая чай в третью кружку и ставя передо мной. Стерва. В другой ситуации мать сказщала бы, что она самая настоящая продуманка! Это все потому что я гей, да?! Надомной попросту издеваются эти две женщины, просто потому что я нетрадиционной оринтации, ну точно! Им просто нравится издеваться над такими как я! Им обеим!        Родители Фаины тесно общаются с моими — дружат и являются коллегами по бизнесу. Некрасовы занимаются перепродажей товаров с сельскохозяйственных предприятий и поставляют продукты в сети ресторанов моей семьи. Также, у них есть сторонняя фирма, занимающаяся скупкой и продажей недвижимости. Вообще, моя мама крестная Фаины, но этого, видимо, оказалось недостаточно. Уже второй месяц они постоянно делают так, чтобы мы с ней виделись чаще приличного. Зачем? Наверное, хотят выгодно продать нас друг-другу. Вероятно, Фаина и не против, раз уж в столь нежном возрасте даже не пытается противиться.        Тошно.        Отвратительно.        Заебало.        Я встаю с места, отчего стул проезжает ножками по полу и издает жалобный скрежет.        Все внимание — на меня.        — Андрэ?        — Андрюша? — повторяет в не менее слащавой манере Некрасова за моей мамой.        Молча направляюсь в коридор.        — Ты извини его…        — Ничего, я понимаю, — доносится до меня.        Обуваюсь, накидываю куртку и вылетаю, хлопая дверью как обиженный подросток.        Какое занятие отрезвляет лучше бодрящего ветра в лицо, когда едешь на своем байке с такой скоростью, что стрелка спидометра начинает вести себя совершенно неадекватно? Конечно же руферство! Нет ничего прекраснее, чем бегать по крышам вечернего Петербурга. Перепрыгивать метражи, снимая это на закрепленную GoPro Hero, чтобы потом выложить на свой YouTube-канал — бодрит лучше любого энергетика. Этим я и буду заниматься, пока я не рискну свалиться с пятого этажа многоквартирного дома, оступившись, и с трудом подтянувшись на руках, не залезу. Тогда-то мне и позвонят мои быдловатые и, в то же время, достаточно богатые друзья, чтобы пригласить на какой-нибудь рейв. На нем я напьюсь абсента и, укуренный, увижу кого-то, кто будет смутно похож на моего бывшего, начну целовать, для того, чтобы в следующую минуту накричать и прогнать. Часов в пять завалюсь, пьяный в стельку, домой, и под недовольство матери, запру дверь в свою спальню, разъебав по пути какую-нибудь полку. Через пару часов встану на учебу, а потом все по новой. Живя по инерции, ты вынужден бесконечно повторять свои действия, раз за разом окунаясь в бездну собственной глупости, чтобы просто не сойти с ума от безнадежности бытия и тленности всего происходящего. Да, я совсем не пример для подражания, отнюдь. Просто.. мне необходимо забивать голову бессмысленным адреналином, чтобы не думать. Я не на исповеди, так что и оправдываться не должен, просто не будьте, как я. Я всеми силами показываю окружающим какой я тупой и припизднутый быдлан. Так надо. Так я перестаю жалеть себя. Мне начинает казаться, что чем более я плохой, тем более достоин всего дерьма.        Зайдя в душное тесное помещение со своей группой, я сел на свое привычное место «на камчатке», начав здороваться со своими друзьями, которых, по правде, друзьями можно назвать с огромной натяжкой, но и вешать иные ярлыки тоже не получится — слишком мы много времени вместе проводим. Среди них была Виктория Гордеева — знатная стерва, тусовщица и бунтарка; представительница прекрасного пола и типичной «золотой молодежи»; она перевелась с заочного обучения в прошлом году. Сейчас русоволосая бесстыдно сидела на моем столе. На ней была мини-юбка с высокой посадкой на талии и блузка, расстегнутая на три верхние пуговицы, и я тяжело вздохнул, видя все это. Пожалуй, у меня появляются слишком мерзкие и неправильные мысли при виде этого всего. Однако, не подумайте! Она мне совсем неинтересна, а вот юбка...        — Милая, — обратился я, положив себе на колени свой джинсовый потертый рюкзак, — мешаешь.        — Ох, да? — она притворно удивилась и чуть повернув корпус ко мне, представляя мне идеальный вид на свою грудь третьего размера, взлохматила мне волосы. — Передай Мише, что он мудак. Обещал мне свидание… а ты, кстати, тоже!        — Все белокурые мальчики — мудаки, дорогая, — ответил я, двумя руками нагло столкнув её со стола и доставая конспект. — Это научный факт.        — Ну пожалуйста! — девушка надула свои красивые губы, и я вновь вздохнул. — Пойдем сегодня в ресторан, Ривкин!        — Ривкин, — голос моего соседа — Жени Мухтарова дал мне ментальную оплеуху. — Ну что как педик, не отказывай юной леди!        Женя знал, что я гей. Как и, по крайней мере, половина группы. А вот бедная Виктория каким-то чудом проебала то вирусное видео, с моим чудесным заявлением про нашу с Левиным ориентацию. Поэтому его попытки свести меня с Викой были максимально смехотворны, но виду я старался не подавать, продолжая втайне рофлить над несчастной Гордеевой. Вот такой я не очень хороший, да.        — Ладно, пойдем сегодня в восемь в ресторан, Вика, — усмехнулся я, думая, что хоть поем какой-то нормальной еды. — Я напишу тебе, прежде чем заехать за тобой, на папином порше, — вообще-то это шутка, поскольку эта фраза звучит максимально кринжово и неуютно. Но поняла ли девушка мой курьезный юмор?        Виктория лучезарно улыбнулась и отправилась к своим подружкам, чтобы похвастаться, как она ловко покорила холодное сердце Ривкина. И я вновь бросил грустный взгляд на Назара. Пары по теоретико-методологическим проблемам исторической науки всегда самые нервотрепные. Мы с Назаром занимаем места самые дальние друг от друга. Я сижу за самым крайним столом пятого ряда, а он у окна, во втором. Зато, так я могу видеть его со спины, спокойно разглядывая дредастого.        В аудиторию зашел преподаватель. Как для преподавателя он был с довольно необычной внешностью: усы, закрученные как у Дали, только не такие длинные; абстрактные татуировки по темной коже. Сам он был одет в водолазку, черный пиджак и брюки. На ногах — натертые до блеска, будто прозмачным маникюрным лаком, туфли.        — Тишина в аудитории, — скомандовал грубым голосом он. — Расселись все! Староста, ко мне!        Алиса, бедная Алиса. Четвертый год пашет старостой. Это что-то на уровне отбывания срока в колонии строго режима. Иной раз мне жаль видеть, как она плетется, с журналом наперевес, от деканата, до аудиторий, и обратно. Милая девушка, но что же такая упертая — четвертый год терпеть положение подай-принеси. За какой проступок она себя так мучает?        Лекция была, как всегда, нудна. Но не для нас с парнями — как бы мы себя не вели (за исключением, если наш шум становился громче слов преподавателя), нас, удивительным образом, никогда не трогали. А вот если Дмитрию Александровичу Дубровскому становилось и самому уже невмоготу читать материал — этот мудак заставлял Назара отвечать на его вопросы. Левин явно старался, проводя много времени за учебой, но Дмитрий Александрович все равно умудрялся доебаться до чего-то незначительного и начать неистово «валить» Назара. Зная, как выкладывается Назар, Дмитрий всегда искусно баллансировал между отчислением первого, и при этом портил ему табель все еще старательно. Я был, с одной стороны, всегда этому возмущен, но в последнее время возыимел и какое-то садисткое наслаждение, видя, как мой бывший очень хочет противиться несправедливому отношению к себе, но не может. Тем более, что ни к кому больше Дубровский так не относился. Мне, вовсе, как бы я нескладно не отвечал — всегда ставились оценки выше тех, что я заслуживал. Назар, когда мы еще были вместе часто говорил, что Дубровский ко мне проявляет ненормальное внимание, но, согласитесь, четыре гея для одного российсякого института слишком много.        Вот и сегодня он влепил Левину тройбан, хотя ответ был вполне верным и гармоничным. Доеб, на этот раз, заключался в том, что Назар, видите-ли, звучал неуверенно, когда отвечал. Мудак, в общем, этот Дмитрий. Но Левин это уже второй год как не мой парень, так что какой смысл мне за него переживать? Пусть своему ебырю жалуется.        — Ривкин, останьтесь, — послышалось после окончания лекции.        Пошел бы ты нахуй, усатый.        — Ладно.        Виктория на прощанье поцеловала меня в щеку, оставляя действующий на нервы красный след от помады, и я потер кожу. Будто женщины делают это специально. Все студенты, кроме меня, покинули кабинет. Среди них я увидел спешащего куда-то Назара, одетого в розовую хлопковую рубашку в тонкую белую полоску, заправленную в черные джинсы-скинни. Я невольно сжал ладонь в кулак. Так иногда хотелось бы размазать его по стенке, без какой-либо видимой причины. Вроде и общаемся сейчас плюс-минус адекватно, даже несмотря на какие-то ссоры из-за моего окружения, а все равно не отпускает. Жаль признавать себя таким человеком. Наверное, идеальный-Андрей не вел бы себя как глупая школьница с ПМС, вовсе перестав общаться с Назаром после расставания, в том числе, чтобы не делать ему же больно; не стал бы напаивать его, чтобы в лишний раз обнять и дотронуться так, как трогают отнюдь не «просто друзей». Да и кто бы нормальный стал вообще рассуждать такими понятиями? Нет, я никогда не называл себя хорошим, поверьте. Наверное, мне стоит вновь начать ходить на приемы к психотерапевту?        — Да?        — Уже решили, какую тему возьмете для дипломной?        — Нет. А Вас это касается вообще? Я думал, для Вас работа скорее способ зароботка, нежели жизненное предзначение — и с чего же Вас все это будет волновать?        — Ты хороший парень, — Дмитрий Александрович встал с места, держа в руках какую-то папку, и оказался перед моим лицом, слишком близко. Но я ведь такой гордый и стойкий, так что нельзя мне отходить. И вообще мне ничуть не страшно! — Будет плохо, если кто-то отвлечет тебя от дипломной работы и ты не сможешь написать все так, — он, что, блять, коснулся своим пальцем моей косточки на бедре?! — как того требуют правила.        — Что? — я вдруг послал нахрен свои предубеждения и отшатнулся, нервно заморгал, сглотнул появившийся в горле ком.        — Я бы мог тебе помочь, — он сделал шаг вперед, навстречу ко мне, подступая ближе. — Если ты хорошо попросишь меня.        — Что Вы имеете ввиду?! — мой голос сорвался, я чувствовал себя загнанным в ловушку зверьком, впервые за многие годы. Блять-блять-блять, что за сюр?! Назар что, был прав на его счет?!        — А ты не заметил, что как бы ты не отвечал на моих парах, — он сделал еще шаг, и я тоже, так что начал ощущать спиной холодную деревянную дверь, — ты никогда не получал неуд? Как думаешь, почему? — Дмитрий Александрович был выше меня на пару голов, и я правда начинал думать, что еще немного, и он укроет меня от любого источника света своей тенью, как это бывает в смешных карикатурных мультфильмах. Только мне было не до смеха. Нет-нет, надо быстрее уебывать отсюда. Развитие этого диалога мне не очень, блять, нравится!        — Почему?! — я почти сорвался на визг, отчаянно пытаясь нащупать ручку двери, боясь отвести взгляд от преподавателя. Это, ведь, как с собаками — поворачиваться спиной опасно для здоровья?        — Ты особенный мальчик, — я почти ощущал его горячее дыхание, а этот тихий и бархатистый, чуть хриплый, голос сейчас казался омутом с чертями. — Ты же знал это? — Дмитрий Васильевич отбросил папку, и та звонко хлопнулась об пол, от чего я вздрогнул, продолжая искать ручку двери, чтобы скорее съебать из этого кабинета. Как можно скорее. — Можешь не отвечать!        Мужчина положил руку мне на грудь и провел по животу, уведя ладонь на мою талию, после чуть наклонился и, клянусь, приоткрыл рот, чтобы ухватиться зубами за мочку моего уха. В этот же самый момент я смог прокрутить дверную ручку и, буквально выпал из кабинета, оказавшись на полу. Ошарашенный, я тяжело дышал. Я еще немного времени широко раскрытыми глазами смотрел на преподавателя в дверях.        — Увидимся, Ривкин.        Он закрыл дверь в кабинет.        Я не успел отдышаться, быстро поднявшись с пыльно-грязного пола, и ноги сами понесли меня на выход. Я, наверное, даже сбил по пути кого-то, поскольку успел услышать в свой адрес возмущенно-матерные слова, а в конце своего пути, и вовсе, со всей скоростью врезался в Назара. Могу поспорить, что дредастый хотел возмутиться, но обернувшись и увидев мои испуганные, полные ужаса глаза, растерялся.        — Ты не хочешь выпить?! — мой голос даже для меня звучал сбивчиво и максимально пропитано ужасом. — Я угощаю!        Парень потупил взгляд, оглядывая меня, пока мы толпились с остальными студентами в тесных дверях. Он явно хотел сказать какую-то очередную грубую вещь, но не сделал этого и пожал плечами:        — Хорошо…