Dissomnia

       Ноябрьский холод скучен. При этой погоде ощущается только гул в ушах и шум. Шум большого города, в который сливаются голоса несчастных и озлобленных на свое естество людей. Если бы только общая ненависть к своим проблемам могла собраться в единый сгусток энергии и съебать куда-то в сторону Луны, если бы все мы могли избавиться от несбыточных грез и терзаний души, которыми мы все пытаемся выстрадать путь к лучшей жизни, если бы все мы были чуть здоровее и могли ощутить прелесть мгновения, от которого прячемся столь усиленно.        Мы с Викторией ехали в метро. Она сидела у меня на коленях, когда как я был максимально сбоку вагона и её спина была таким образом к заграждению к выходу. Девушка устроилась довольно эргономично, не мешая ни людям сбоку от себя, коими поезд был заполнен из-за часа пик, ни тем, кто сидел с другого бока от меня. Она чуть обернулась, заметив мой пристальный взгляд, и улыбнулась. Вопросительно вскинув острый подбородок, как бы спрашивая, как я себя чувствую. Врать бы не хотелось и я только печально усмехнулся. Нельзя не грузиться, когда происходит какая-то странная хрень в жизни — Назар вроде отвечает на сообщения, но через такой промежуток после моего, что мне только и остается каждые пять минут возвращать взгляд к личке Вконтакте. По правде, я ненавижу переписываться с ним. Односложные предложения режут глаз и заставляют только в лишний раз пытаться разжевать вложенный в них смысл. Тогда как его голосовые — вообще нечто, вот только они мне пока вроде не светят. Боится сболтнуть что-то или просто не хочет записывать голосовые сообщения при своем ебыре?        — О чем думаешь? — горячим воздухом выдохнула мне в ухо Виктория, воспользовавшись тем, что я нагло стал рассматривать ожидающих своих станций людей.        Я не отвечал до тех пор, пока не стало чуть просторнее, когда автоматические двери вагона метро отворились и девушка пересела на освободившееся место рядом, все еще смотря на меня с каким-то интересом и любопытством. Мне неуютно под этим взглядом и я невольно ерзаю на месте, сложив руки в замок. Ася бы сказала, что я использую невербальный язык жестов чтобы проявить встревоженность.        — А где комары вообще были всю эту осень? — вдруг спросил я. — Вымерли?        — Неправда, меня искусали всю.        — Не видел в этом году особо много комаров        — Кроме Назара, да?        Выстрел в голову сродни этой шутке.        — Да че мне этот Назар, — равнодушно хмыкнул я. — Подъебал его на втором году обучения, хайп даже год продлиться не смог, хуйня какая-то.        — Уверен?        — Да педик какой-то, вот и психанул тогда. Жаль, тебя тогда еще не было, не видела как отменно он мне въебал тогда, — я деловито закинул ногу на ногу. — Моль, да и только.        — Хорошо, раз так, — она хитро улыбнулась, и кинув взгляд на схему метро, прищурилась, дабы разглядеть название следующей станции. — Я пропущу первую пару, мне нужно заехать за рюкзаком, который отдала на подшивку.        — А почему новый просто не купишь? — я нахмурился: Виктория из тех девушек, что одеты вечно с иголочки, и вряд ли имеют потребность в том, чтобы подшивать что-то порванное.        — Мне он дорог. Как память, — она подошла спереди и наклонилась ко мне, положив руку на поручень. — Тебе же тоже что-то бывает дорого, как память, да? Даже если это «что-то» из прошлого…        — Старые вещи лучше иногда просто выкинуть, — я так не считал, но вся ситуация казалась мне такой насильственной, что даже хотелось спорить — в мое личное пространство часто врываются, но сейчас как-то особенно не вовремя. Надо было ей упомянуть Назара?        — Ой да брось, — она лучезарно улыбнулась, когда провела рукой по своим волосам, копируя мой извечный жест, и посмотрев по сторонам, начала говорить вновь: — Ярая агрессия — признак латентности, сладкий. Когда вы двое уже будете вместе и перестанете ебать всем мозги? Живем один раз, не замалчивай свои чувства, — её бровь изогнулась и прежде чем я успел что-то ответить, двери вагона снова открылись и блондинка почти выпорхнула на перрон.        Когда я смог закрыть открытый от удивления рот, выяснилось, что на моих коленях лежит вырванная мною пару месяцев назад страница, из моего блокнота со стихами. В самом стихе были описаны мои душевные романтические терзания, но никакого намека на присутствие одного конкретного Назара не было. Ниже, размашистая подпись розовыми чернилами с глиттером: «красиво пишешь, почему ты не показывал? видимо, мне было обязательно обнаружить это в своей сумке — вова хороший парень (иногда), но его подводит то, что он считает всех тупее себя. можно подумать, я не вижу, как ты смотришь на назара порою и вправду поверю, что все эти пьянки из-за меня. очевидно, когда ты не отвечал мне взаимностью (еще бы), я начала делать вид, что расстроена, тогда-то вова и решил за мной приударить, а когда последствий никаких это не возымело, он решил кое-что менее тривиальное. он так и сказал, мол, мне стоит усерднее тебя любить, ведь ты просто притворяешься недотрогой, хотя считаешь меня чуть ли не первой-единственной любовью. еще и страницу мне эту дал — якобы речь про меня. забавно. конечно, мне было удобно притворяться влюбленной в тебя — ко мне (до вовы) никто не лез. ты действительно милый и добрый человек, несмотря на всю показуху и ложь, похожую на акт театрального выступления в театре одного актера, и я счастлива, что могу стать твоим другом, рано или поздно. и я знаю, что у меня есть суперспособность! посмотрим, окончательно ли она сработала на тебя».        Ох, черт.        Войдя в главный корпус страхопиздного СПбГУ я был готов разбить каждое ебаное окно, каждое зеркало. Сказать, что я был в ярости — ничего не сказать. Мои мысли настолько спутаны и так переплелись между собой, что я вовсе не в состоянии был бы высказать Вове все и сразу. Он же, блять, все знает! Нахуй было подбрасывать Виктории мои стихи и вешать ей лапшу на уши? А если бы она правда была не очень умной? Если бы она действительно поверила, посчитала бы, что нам с ней светит любовь, а потом бы узнала, что я гей? Он вообще понимает, что творит?        Студенты мельтешат и я пробираюсь сквозь толпы, чтобы найти наконец ублюдка, надеясь сдержать свой порыв ударить его посильнее, просто заебав длинной матершинной лекцией. Наступив кому-то случайно на ногу по пути и извинившись максимально агрессивно, я дошел до двери кабинета, в котором вскоре будет лекция у нас. Именно там тусуется ничего не подозревающий Вова, если верить его же сообщениям. Завидев его, я понял, что ноги сами несут меня — я мало что контролирую в этой ситуации. Черт! Как же это остановить?! Или хотя бы не задеть ни в чем невинного Женю рядом. Схватив Вову за ворот рубашки, я со всей силы впечатал его в стену, на что тот издал испуганный стон.        — Что ты…        — Послушай сюда, хуило, — начал я громко, привлекая внимание своей группы, — к Вике ты больше не подойдешь. Я терплю все твои заебы, пока это касается только меня!        Я повернул голову к своей группе и начал автоматически искать глазами Назара, когда не нашел же, встретился взглядом с напугано-заинтересованными ребятами и отпустил Долга.        — Признай, Андрей, на моем месте ты бы сделал так же, — Вова сказал это, неэстетично харкнув мне на ботинок и, развернувшись, бросил напоследок: — если бы только могло помочь, неудачник! — а после отправился в сторону лестниц, очевидно, чтобы пойти на свою лекцию.        Его короткие слова были направлены только на то, чтобы меня обидеть. И у него это получилось это сделать, они вызвали нужный ему отклик в моем сердце — я ведь и правда «неудачник»: человек, которого я люблю и любил столько лет совершенно не отвечает однозначно. Когда же это кончится? Когда Назар сможет определиться, что ему от меня надо? Когда он перестанет терзать меня и мучать, словно домашний кот, словивший мышь: он абсолютно не голоден, посему решает «поиграть» с этой самой несчастной мышью.        — Это что щас за драма была? — на одно короткое мгновение вынул из обдумываний в меру удивленный Женя — вероятно, он уже привык ко всему этому. — Что он опять натворил?        В голове только мысли о Левине. Почему я так сильно люблю этого человека? И почему он не понимает моих чувств? А может понимает? Тогда когда он уже сможет сформировать логичное мнение о том, что испытывает ко мне? Почему нельзя просто уважать чувства других и держать себя в руках? Не вешаться на первый попавшийся член? Он вообще когда-то меня любил? Хоть немного? Зачем заставлять меня страдать? Просто за что? Зачем играть с моими чувствами и почему нельзя просто сказать — «я тебя не люблю, ты мне не нужен»?        — Да он, блять, — только я начал говорить, пропуская ворот всех своих мыслей и пытаясь внятно ответить другу, как меня прервало появление Назара со стороны лестницы — дыхание тут же сперло.        В коридоре парень столкнулся плечом с все еще уходящем Вовой (после сказанных им слов прошло меньше минуты, а я уже успел загнаться), и я почти всерьез пожелал последнему смерти. В горле пересохло, мне хотелось сделать глоток из бутылки с водой, что таилась в моем рюкзаке. Выглядел он зажато и так, словно оделся в свою самую закрытую одежду, оттого ощущение еще более желанно. Я глубоко выдохнул и нервно облизнул губы, зачесав волосы назад. Женя разочарованно вздохнул, поняв, что теперь ему придется потерпеть с ответом на его вопрос. Одногруппники тем временем перешептывались о чем-то и улыбались.        — Как дела? — я почти не выдыхая проговорил я осипшим голосом, когда парень прошел мимо. — Ты долго не появлялся… — я был растерян из-за того, что Назар мне не ответил на мой первый вопрос, и увязался за ним следом.        Я видел только его спину и опущенные вниз плечи. Это беспокоит меня как никогда — меня снова «маринуют»? Что происходит? Что случилось? Мы нормально же общались…        — Назар! — у меня началась паника и я схватил возлюбленного за руку. — Не игнорируй меня! Пожалуйста…        — Зачем? — такой враждебный его голос как ледяные ванны для меня. — Мне это не интересно, — он на ходу поправляет дреды.        — То есть как не интересно? — непонимающе спрашиваю я, развернув его к себе лицом.        Левин кидает на меня взгляд несчастного олененка, но быстро прячет его, опустив с головы на нос солнцезащитные очки.        — Назар!        — То есть не всрался ты мне, блять, — начинает кричать он, снова дотрагиваясь до своего лица и челки, чуть отведя голову в сторону. — Отъебись от меня, идиот жалкий!        Я, не зная что сказать, застыл, открывая рот беззвучно, как выброшенная на сушу рыба и вдруг начинаю осознавать, как по моим горячим щекам льется что-то прохладное. «Жалкий» — звучит эхом в моей голове и я решаю просто закрыть лицо руками, чтобы никто больше это не видел. Наверное, я отчасти согласен с этим званием, иначе меня бы это так сильно не дернуло. Стыд, который я испытываю, сродни ужасам средневековых пыток. Как я могу быть такой тряпкой? Как я мог быть ею все эти годы? Меня никто и никогда не любил, меня просто использовали, как игрушку, в которую удобно играть. Назар только странно посмотрел на меня, пока я пытался совладать с желанием упасть прямо тут и начать плакать как маленькая девочка. Я же рожден мужчиной, черт возьми! Почему. Я. Такая. Тряпка? Ему же точно в тягость видеть меня, да еще и в таком виде и отражение в его очках только подтверждало мою теорию. Омерзительный, тошнотворный, в то время, как что-то внутри сжимают, протыкают сотней иголок, я срываю с его лица солнцезащитные очки, в которых заточен один белобрысый еблан. Сделав это, я, все также не задумываясь ни о чем, просто растоптал их ногой. Слезы не могут остановиться, поэтому я решаю просто закрывать лицо рукой и пойти куда-нибудь поскорее. Я тараню растерянного Назара плечом и иду по коридору вперед, не оглядываясь. Быстро слетев по ступеням вниз, я залетаю в дверь мужского туалета, никого в нем не обнаруживаю и скинув рюкзак прямо на пол, достаю из него нож, чтобы впоследствии вскрыть… замок на двери в подсобное помещение, лишь чтобы нагло спиздить оттуда стул и подпереть им входную дверь. Не хочу, чтобы кто-то видел меня сейчас. Отпнув рюкзак в угол, я упал рядом с ним и откинул голову к стене, смотря в желтоватый потолок и еще несколько минут прислушивался к окружающим звукам. Вдруг, я встаю, чтобы что-то еще разъебать, ища взглядом какой-нибудь предмет, но тут ручка двери начинает безуспешно дергаться. В голове появилась надежда: Назар? Решил, что он переборщил? Хочет извиниться? Сказать, что он соврал? Что все это неправда и он любит меня?        — Сука блять, опять завхоз не может замки поменять, долбоеб старый, — незнакомый голос приглушен через дверь.        Зря я на что-то вообще надеялся. Руки еще тряслись. Достав телефон я написал короткое сообщение Асе.        На ней струится непривычно-женственная кофточка и её волосы сегодня выглядят впервые за очень долгое время аккуратно: «принарядилась куда-то, а я тут со своей никому не нужной драмой мешаю» — делаю незамысловатый вывод я. От нее пахнет кокосом и лилиями. Совсем не та, кого я знаю, если говорить про внешность. Она присаживается рядом и достает полуторалитровую бутылку мартини из рюкзака. Теперь понятно, почему она задержалась. Сделав глоток, она отдает бутылку мне и я залпом выпиваю не меньше половины сладкой отравы, пока Ася только внимательно смотрит. Я наконец отлепляюсь от горлышка полуторалитровой бутылки и девушка улыбается:        — Надо было взять больше.        — Надо было мне вздернуться еще год назад, — бросаю я чужим голосом. — Как меня все заебало.        Я рассказываю ей все в красках. В моих глазах она ангел-хранитель, не хватает нимба и крыльев (или пары стопок водки мне, чтобы в красках это представить), и мне так жаль отбирать её учебное время. Я бы хотел злиться сейчас на нее, отыграться за причиненную мне боль, хотел бы, чтобы она выглядела хоть немноженько хуже — бог наделил её тем, о чем я не имею права мечтать. Я просто должен был родиться женщиной, чтобы выглядеть хоть более верно: а то ведь рыдаю на плече подруги как последняя сука. Положив мне на лопатку руку, она чуть поглаживает мне спину. Уверен, ей в тягость меня успокаивать, но она все еще остается, чтобы нашептывать, что все хорошо. Ася вымотана нашими с Назаром отношениями. На алтарь пиздострадальцев принесли в жертву годы своей жизни не только мы с Левиным, про это обязательно помнить.        — Он делает это ненамеренно, но он просто манипулирует твоими чувствами. Поэтому тебе так плохо.               Не помня, как дойдя до кабинета Дмитрия Александровича, я ворвался без стука, замерев в дверях. Лекции не было, и я знал, что сегодня в это время у него ничего нет, ведь мы лениво обменивались сообщениями раз в пару недель. Я думал, что это единственный человек, который сейчас может мне помочь. Уже через минуту он обнимает меня и успокаивая, гладит широкой ладонью по спине, прижимая к себе. Я пытаюсь отклониться назад, и в этот же момент меня целуют в губы.        Дмитрий Александрович делает полшага назад и я чувствую его горячее дыхание. В голове пылают мысли: какого хрена я делаю? Ответа у меня нет и не будет, пожалуй. Мне просто хочется отомстить. Отпустить свою злость. Представить, что Назару было бы так же больно, если бы он узнал, как было мне эти годы.        — Смотреть на тебя невозможно, — говорит Дмитрий. — Закрой глаза.        И я покорно соглашаюсь. И все летит в тартарары.        Я нервно сглатываю, ноги направлены в сторону выхода. Мне хочется уйти. Уйти скорее. Что же я творю, Господи? Дмитрий наклоняется к моей шее и прикладывается сухими губами, слегка покусывая кожу и целуя. Тем временем, рука его ложится мне на локоть и заставляет сделать пару шагов вбок и я ощущаю, как упираюсь в край стола. Мужчина вновь терзает мои губы, а я просто стою, никак не отвечая на поцелуй. Рука Дубровского скользит к моей ширинке, палец аккуратно проходит по молнии и он почти ласково кладет руку мне на пах. Всего меня знобит — как будто я попал в центр арктики и нахожусь на гигантском куске льда. Хочется плакать — меня вправду будто насилуют, причем, словно бы я сам попал в паутину хищника. Как я до такого докатился? Как множественные нервные срывы привели меня к этому? Почему я стою тут? Чего я хочу добиться этим? Кому я что собрался доказывать, а самое страшное — зачем?        Нет, так не пойдет. Я что, жертва какая-то?        Мгновенно перехватив инициативу, я взял одной рукой Дмитрия за грудки, а другую положил ему на затылок, силой прижав к своим губам. И пока тот приходил в изумление он моих расторопных действий, я подарил ему весьма смазанный поцелуй, которого не хотел сам, но знать об этом было не обязательно. Мне хотелось поскорее все это закончить, хотя я не мог сейчас просто взять и уйти. В моей голове на этот счет всегда было много предрассудков и предубеждений — что этим должны заниматься возлюбленные, тогда как мы с Дубровским таковыми не были. Я не любил его, ничуть. И мне оставалось только догадываться какие же чувства испытывает он. В этот самый момент, до моего воспаленного разума донеслась единственная важная мысль: все это, что я делаю, не имеет никакого, блять, смысла. Впрочем, заканчивать было поздно. Что бы я сделал, если бы мог позволить себе уйти прямо сейчас? Как бы я попытался вывернуть эту историю в попытке отстоять остатки своего достоинства? Мне оставалось только целовать нелюбимые губы, а после переключившись на шею, представляя на его месте человека, которого я не могу вытравить из своей головы, сколько бы усилий я бы не прилагал. Будто бы зная это, Дмитрий благоговейно молчал.        Нужно было это заканчивать. Я быстро нащупал молнию его джинс скинни, и пал пред ним на колени. Взяв в руку его член я был готов к тому, чтобы отсосать ему поскорее. Именно с этой поганой мыслью я нежно провел языком по основанию его бережно накрытого лишней кожей члена. И в этот момент в дверь постучали, а потом, не дожидаясь приглашения войти, она распахнулась и на пороге я увидел Асю. В этот самый момент я вспомнил, как сказал ей о том, что должен был забрать конспект в кабинете Дубровского. Вероятно, рыжая дева утомилась ждать меня и решила, что будет прекрасной идеей проверить как же у меня дела. Пред глазами моими все замерло: я точно знал, что она не умеет держать секреты в тайне, особенно, если те были столь впечатляюще-травмирующие, и проболтается об увиденном Назару. А уж учитывая её огромные, как пятирублевые монеты, голубые глаза…        Рыжая в следующее мгновение развернулась к нам спиной, закрывая тонкими ладонями лицо и мямля, что-то про извинения. Через еще пару мгновений она захлопнула дверь и стук её ботинок устремился вдаль. Всякое настроение, какое бы оно ни было, у нас с Дубровским пропало. Он тут же начал спешно застегивать молнию на ширинке и пуговицу. Я же быстро подцепив свой черный рюкзак вылетел из кабинета вслед за Асей.