Dissomnia

       Кажется, что неповторимый аромат, идущий от кожи и волос Назара растворился где-то в Дмитровском переулке. Он въелся в бетон, в крышки коллектора, в кирпичи зданий, каждый сантиметр проводов над моей головой. Каждый раз, когда я заходил сюда волей случая, было неимоверно сложно не ощущать этот неописуемый запах, идентифицировать который можно разве что в метафорах. Пожалуй, раньше это было нечто более необыкновенно-милое, сейчас же стало простым и, на мой взгляд, банальным опусом: «гладиолус, что является символом верности лежит на могиле моего здравого смысла». Хватит мне уже гнилых метафор. Привет Я так полагаю, ты к Назару. Как только он снова тебя кинет, я буду готов предложить тебе свое крепкое дружеское плечо.        Дубровский. Сердце ухнуло. Я напечатал лаконичное «не понадобится», не будучи до конца уверенным в своих словах. Инстинкт на мгновение взял верх — вон, Дубровский готов принять меня. Готов зализать раны и отпустить обратно, только захочу вспорхнуть. Почему он это делает? Не знаю… у меня ощущение, что он делает это по такой причине, которую я точно не способен понять. А если я вновь обожгусь, он готов «предложить плечо»… Такой он странный.        Пожалуй, я никогда не был романтиком. Я много старался, увлекался поэзией, но какой-то врожденной романтичности был лишен. И учиться мне было не у кого, родители не были особенно влюблены, чтобы показать мне то, как нужно относиться к тем, кого любишь. Конечно, я пытался сам дойти до этой сакральной истины, и, возможно, сделал некоторые успехи, ведь сейчас на улице шел ливень с градом, а я всеми силами и шинелью пытался укрыть букет <i>его <i/> любимых колокольчиков и мелких полевых ромашек. В парадную как раз заходил сосед Левина со своим рыжим кокером и задержавшись взглядом, придержал мне дверь. Я местная легенда, полагаю.        Кивнув мужчине за помощь, я переложил цветы из одной руки в другую и разблокировав телефон, решил взглянуть на то, как выглядел. Как бы это описать. Хотелось бы вообще не описывать, пожалуй, забыть как страшный сон. Вернув телефон в джинсы и проведя рукой по волосам, я начал подниматься на четвертый этаж к заветной двери. Поспорю: если завязать мне глаза в центре Питера и указать найти свой дом, я, с вероятностью в сто десять процентов пришел бы сюда. Даже точно знаю, сколько ступенек до двери: думаете, это круглое число? А черт там: перед дверью Левина порожек и получается — сорок четыре ступеней. Там ещё на входе в парадную подъем… Я вновь посмотрел на себя во фронталке и пожалуй, с волосами вверх мне лучше. Тогда выдохнул и наконец позвонил в дверной звонок, жадно делая вдохи душного подъездного воздуха.        — Ой, Андрюша… — растерянно стояла в дверях Маргарита Михайловна, мама Назара. — Ты пришел…? — неоднозначность реакции говорит о том, что она и сама потерялась в нашей драме, причем, много лет назад. — Ты принес… — сегодня она была немногословна, значит озадачена, и когда её глаза опустились к букету, полноватая женщина лет сорока пяти, лишенная «грустных» морщин, сделала шаг назад, пропуская меня. — Сделай с ним что-нибудь, он так напугал меня своим… видом… а теперь просто лежит целыми днями, не говорит, не ест, а только пьет!        Злой-дьявол Андрей шептал мне, что я могу сделать ох как много вещей с ним, при желании, но быстро сглотнув последние его попытки не поддаться гнетущему чувству вины, я, сняв и отдав Маргарите Михайловне почти насквозь мокрую шинель (которую, наверное, надо будет выкинуть, если женщина не решит попытаться её реабилитировать, а она решит, тут даже не нужно пытаться спорить), я разулся. Наверное, вена на лбу моем вздулась, так тяжело давалось мне дышать. Надо было что-то сказать, но глотку неприятно саднило.        — Он несколько дней назад, — повторяла мама Назара, — внезапно явился поздно ночью. Пьяный, в синяках, в рваной рубашке и с потерянным видом. Устроил истерику… — говорила она сбивчиво. — Столько времени прошло! Где там его благоверный?! Когда так нужен! Что вообще произошло?! — она не повышала голос, но была крайне взволнованна.        Прежде, чем ответить, я облизнул пересохшие губы. Убеждать её в том, что все хорошо — глупо и не имеет смысла. Она не дура и распознает ложь, тем более такую, лишенную всякой фантазии. Ей сорок, она живет в России и приняла своего сына гея таким, каким он является, она прожила долгую и сложную жизнь, бросила работу мечты ради воспитания ребенка и сейчас она хочет знать, почему Назар, что встречается с её ровесником, пришел домой в таком жалком состоянии. А теперь лежит целыми днями и топит мысли в алкоголе. Она имеет полное право слышать правду. Но… смогу ли я рассказать все?        — У них проблемы сейчас, — выдавил я сквозь боль в горле тихим голосом.        — Это он его так?!        «Ой да нет! Это я! Кстати еще я его держал силой и пусть на поцелуй он отвечал, на остальное согласия не было, а значит, технически, я почти изнасиловал его, Маргарита Михайловна. Пустите?»        — Я, если честно…        Голос плавно пропал и я закашлял. Злой Андрей сейчас бы сказал, что это наверняка Степан его довел до такого внешнего вида. Такой исход был бы выгодным и с этой точки зрения верным. Это был бы отличный повод заставить Маргариту Михайловну ненавидеть выбор сына. Но мне, увы, это даже не пришло в голову. Может, я позже пожалею об этом?        — …не знаю, — договорил я, и мать Назара опустила глаза.        Сложно врать тому человеку, что видел тебя почти с пеленок. Мы с ней в неравных условиях. Она знает про меня большую часть моей жизни: знает то, о чем изливает ей душу моя мать, знает то, что увидела сама и знает как я вру. Последнее — обиднее всего.        Переступив босиком коврик рядом с табуретом и этажеркой с обувью, я направился к Назару в комнату, откуда доносились слабые звуки музыки и шлейф алкоголя (видимо разлитого) с сигаретами. Я начал курить в пятнадцать, поддавшись Назару, когда тот взял меня на понт. Я помню, как впустил в свои легкие этот едкий дым, и как не мог надышаться бейсболкой Левина, что насквозь пропахла дешевым табаком. Именно такой же запах царил в этой комнате. И именно так пахнут некоторые приходы от неназванных цветных таблетках. Он смог бросить курить год назад, не считая какие-то редкие срывы, а вот я, пожалуй, и не пытался.        — Пришел чтобы завершить начатое? — он вусмерть пьян — половину букв пропускает, язык у него заплетается. Вряд ли вообще понимает, видение я или все наяву. — Давай, вперед, — он развел руками по обе стороны от себя, лежа на своей кровати.        Я поражен его умением унизить меня моими же поступками. Всегда не мог свыкнуться с тем, как виртуозно он кусает меня, когда совсем не старается. Он знает меня лучше меня самого, или, быть может, я уже совсем другой? Хуже, чем был и его попытки меня пристыдить — только напоминают, что я способен и на более отвратительные вещи.        — Прости меня, — слишком жалко. Нет, Андрей, не будь таким жалким, возьми себя в руки. — Я не пытался тебя обидеть.        — Вот как? — он изображает уверенность в своих словах и усмехается — кому он лжет сейчас? — А может пиздеть надо все-таки хоть чуть меньше, а?        Самовнушение его не лучшая черта. Он обращается точно ко мне, а не к себе?        — Ах, ну да, — он перевел свои янтарно-маковые глаза к цветам, что я держал в руках, нервно теребя указательным и большим пальцем розовую ленту. — Ты решил меня подкупить?        — Я пришел потому, что мне жаль, — голос звучал тихо, но отчего-то будто был шершавым, тембр не чистый, как обычно, а будто перед этим разговором я выкурил больше той пачки сигарет, мои связки напряжены. Вот бы они и вовсе порвались, доставив мне столько боли, сколько я был бы достоин. — Назар, пожалуйста, не будь таким жестоким ко мне.        Я стоял в его комнате мокрый до нитки. Словно Назар сам вознесся к небу и став дождем обрушился своим черствым осуждением на меня. Он пошатываясь поднялся с постели и я словно зачарованный, смотрел за его аккуратными, сейчас довольно медленными, движениями, не лишенными изящного шарма.        — Тебе, значит, можно быть жестоким?        Я, верно, больной. Мазохист, извращенец, изгой. Неправильный человек. Но именно в эту секунду, когда парень решил меня проверить на прочность — мне хочется сказать, как он прекрасен в свете пустого аквариума. Я так люблю его. Прямо сейчас меня тянуло сказать это, закричать, чтобы все в этом доме знали этот не-секрет. Но слова застыли на моих губах.        — Я думал, что все кончено…        — Так и есть! — выкрикивает он, перебив меня.        — Пока ты не ответил на поцелуй.        Назар замялся.        — Я не отвечал на него! Я пытался оттолкнуть тебя!        — Губами? — я не сдержал собственный смешок.        Я сделал шаг к нему и протянул букет. Это были не те скучные хризантемы и розы, которые, судя по сториз, ему дарил его «нынешний», и я знал, что эти цветы он точно любил.        — Ты что, случайно упал в Неву, пока шел? — он принимает цветы и не удержавшись на ногах после своей колкости, спотыкается об свою же ногу, почти падает, и тогда я ловлю его локти, притянув в свои объятия. — Отпусти, — он лениво изображает несогласие, несильно залепив мне цветами по лицу, но почти сразу успокаивается. — Не отпускай, не отпускай… — он утыкается носом мне в грудь и вокруг меня рушится пространство.        Моя мокрая водолазка липнет к смуглой коже Назара, и я обнимаю его, скрепив пальцы на его спине, пока его руки обвивают мою талию. То ли мне кажется, то ли от тела Левина идет ощутимое тепло, которое согревает и промерзшего меня. Из открытого окна сквозняк, не дающий забыть о промозглой погоде. По карнизу тарабанит град, прямо в ритм моего сердца. Если бы я только мог сказать Назару обо всем, о чем думаю и если бы я сумел как-то дать ему власть над своим телом, чтобы он наконец почувствовал сам все то, что чувствую я. Он не только привычка, он мой смысл к существованию и способ ожить вновь. Он может вызвать во мне эйфорию одним словом, взглядом. Степень нежности, которую я к нему испытываю, столь велика, что переливаясь через край становится извращенной ненавистью. Я хочу только сделать его счастливым, но категорически не считаю, что он будет рад с кем-то еще.        — Тебя надо раздеть, — что?        Он привстает и кладет букет аккуратно, мягко на кровать. Затем смотрит на меня испытывающе, а я стараюсь не дышать совсем. Он поднимает низ моей водолазки и заставляет меня интуитивно поднять руки вверх, оставляя меня без верха.        — А то ты еще заболеешь. Возьми мою футболку, — ах, вот что он имеет ввиду. Пожалуй, ожидать от него можно чего угодно, так что…        Назар откидывает мою вещь куда-то в сторону и внезапно снимает майку с принтом про ориентацию людей, которые играют в танки, с себя. Я оторопел нахуй, глубоко вдохнув, но постарался сохранить спокойствие. После этого Левин вновь приближается и неуверенно-пьяными движениями заставляет меня её надеть. Миллиметр его кожи касается моей и у меня начинает дрожать все нутро. Покрывшись мурашками, я понимаю, что мне душно даже несмотря на открытое настежь окно. Дышать совершенно нечем, как будто это не майка пахнущая Назаром абсолютно каждой ниточкой, а это его женственные руки собрались на моей шее и как следует сжали.        Парень отходит до ближайшего шкафа и находит там шорты, отдает мне.        — Надень немедленно! — приказные нотки только больше душат. — Эта майка… да и шорты последнее, что у меня тут оставалось, в чемодан не влезло, а я как-то и не… не важно, — он неуклюже накидывает на себя порванную мною рубашку, что все это время, оказывается, покоилась где-то под кроватью.        — Я люблю тебя, — выпалил я, совершенно не осознавая ту секунду, когда мысль о том, чтобы сказать это показалась мне отличной.        Левин вздыхает и отходит к другому окну сбоку от кровати, раскрывая и его, трясущимися руками доставая из пачки последнюю сигарету. Я стою как вкопанный и не понимаю, что мне делать. Боже. Зачем я это сказал?! Я же все испортил! У меня… мне могли дать шанс! Шанс остаться хотя бы приятелями! А теперь что мне делать?! И когда все же решаю сделать ему шаг навстречу, он снова говорит:        — Зачем?        — Что? — я выдохнул эти три буквы и в голове стало тесно. Это самые отвратительные слова, которые можно услышать. И я буду молиться за каждого из вас, чтобы вы не испытали то, что я сейчас.        — Зачем вот это вот все?        Господи, я уже забыть успел, как это иногда паршиво — говорить с пьяным Назаром.        — Вот зачем? Зачем? — повторял он. — У меня же все было хорошо… все было прекрасно у нас со Степой и вот ты!        — Что я? — я сделал несколько медленных шагов к нему.        — Ты! — когда он развернулся, мы были уже снова на расстоянии вытянутой руки и он попробовал сесть на кровать, получилось только слишком быстро, что аш он подпрыгнул на ней. — Ты случился! Господи, ну почему я снова…        Меня будто обдало ледяной водой. «Я» и «снова» в одном предложении поставило меня в тупик, но я подумаю об этом позже. Я сделал еще шаг.        — Твои конченные друзья! Ты! Вот эти твои дебильные… эти, — он повел рукой в воздухе, держа в пальцах сигарету, — ну, паркуры там всякие! — я, не сводя с него глаз, кладу ладонь на изголовье кровати, перекрывая парню путь, а вторую на раскрытое окно. — И прочая поебистика! — Я не знаю, что со мной! Не понимаю! Я не могу выбрать между вами… ох, блять, цветы! Надо поставить вазу в цветы… ебать, то есть… — он поднимает взгляд на пару сантиметров выше и натыкается на мой внимательный и спокойный взгляд.        Это мгновение, которое в его пальцах тлела сигарета, челка, поддавшись сквозняку, чуть вспорхнула, а в темных глазах отражался только я, казалось вечным заключением в четырех стенах без малейшей надежды на спасение. Его губы приоткрыты и отдают красноватым из-за вина, а ощущение, будто что ещё со времён моих поцелуев под лестницей. Словно только секунда отделяла нас от чего-то большего, но мне слишком страшно сделать этот шаг. Левин докуривает за пару глубоких затяжек и выбрасывает окурок в окно. Я открываю рот, чтобы сказать что-то, но голос внезапно пропал и Назар, наверное, расценивает это по своему. За ускользающую секунду он мягко касается своими ладонями моих щек. Притянувшись ближе и дотягивается до моих губ и дарит мне неожиданный поцелуй. Его губы сухие и шершавые, на вкус как водка с винным привкусом, ещё и настоянная на табачном пепле, сахаре и грейпфруте. На наши лица падает моя мокрая от дождя челка. Все происходящее так прекрасно, что я будто вижу все это под чем-то не особенно законным. Уши закладывает и я перестаю ощущать хоть что-то помимо губ Левина. Я приобнимаю его за талию, просунув одну руку под рубашку ощутив под пальцами холодную бархатную кожу, покрытую россыпью мурашек. Вторую же, я ставлю теперь уже на подоконник, пытаясь что-нибудь сделать, дабы мы с парнем, в этом необдуманном порыве (хотя откуда мне знать?), не выпали в раскрытое окно. Ему, должно быть, больно от края подоконника. В глубине грудной клетки сжалось сердце, будто ему совсем тесно, будто оно упирается в ребра. Электрические импульсы бегут от головы до ног, а потом снова вверх. Эйфория. Кажется, что все снова хорошо… нет-нет, прямо замечательно.        Когда воздух закончился у нас обоих, я утыкаюсь ему носом в висок. Он почти сразу упирается ладонью мне в живот, несильно пытаясь оттолкнуть. Я обнимаю его крепче, теперь обеими руками и тогда Левин убирает руку и прижимает меня к себе в ответ.        — Я так скучал по этому… по тебе… — говорит он и это отражается в моей голове эхом.        Мы стоим так пару минут, пытаясь восстановить дыхание, но парень вдруг снова пытается уйти и я боюсь сделать ему больно снова, поэтому делаю глубокий вздох и отпускаю Назара.        — …но я не могу.        «Еще бы ты мог, засранец», — думаю я, но говорю не это.        — Я понимаю, — конечно же я вру.        Левин спешно снимает с подушки наволочку и отдает её мне, чтобы я вытер ею мокрые волосы и начинает искать какую-нибудь пыльную вазу для моего букета что все это время, оказывается, был на кровати! До сих пор! Как он там оказался — я, честно, упустил.        Я так и стоял около окна, держа в руках скомканную наволочку. Наконец придя в себя, я позакрывал все окна в комнате и глянул в сторону Левина, который освободив цветы от газетной бумаги и ленты, пытался аккуратно вылить из своего стакана воду в ажурную вазу. Мои ноги сами зашагали в сторону полок с книгами и вздохнул. Большая половина книг была вывезена, а остались только некоторые комиксы и детские сказки, последний раз которые открывали, быть может, еще в нашем с парнем детстве. Мне в руки попало издание «Маленького принца», когда Назар уже улегся на свою кровать, поверх одеяла. Взяв книгу, я отправился к возлюбленному и под его внимательный взор задрал одеяло, накрыл его, а после лег рядом. Он почти сразу устроился поудобнее и положил голову мне на плечо. Я раскрыл книгу, пропустив предисловие и начал читать вслух чуть хриплым голосом. Левин всю небольшого размера главу смотрел на меня, а мои глаза ни разу не нарушили его спокойствия, ведь я устремил их к буквам, видя изучающее выражение лица парня боковым зрением.        Сама история была о многом, но одна из ветвей считалась посвященной тому, что мы в ответе за тех, кого приручили и, быть может, именно поэтому моя рука потянулась именно к этому произведению. Спустя большую часть книги, когда мой голос уже совсем отчетливо отдавал хрипотцой и часто начал вовсе пропадать, я обратил взгляд к Левину. Тот уже мирно спал, обняв меня и закинув ногу с одеялом сверху моих. Он совсем едва сопел, и я постарался медленно убрать книгу на пол, не разбудив его.        — Я твоя забытая роза, — шепчу я почти неслышимо, поправив его челку, а после вернул свою руку ему на спину, — …а такая ли забытая?