Селфи на краю

Юля висела на стволе сосёнки, словно на турнике. Она подтягивалась на руках, пытаясь вскарабкаться на пригорок, но ступни соскальзывали, и Юля снова и снова повисала над обрывом. Хилая крона подпрыгивала, словно головка игрушки-болванчика, и маленькая фигурка беспомощно болталась над водой. Ларс, несколько мгновений назад желавший этого, застыл в ужасе, и захлестнувшая его ярость вмиг угасла. Монстры прошлого и настоящего, терзавшие его, померкли и отступили: не было ни злобы, ни ненависти, была лишь хрупкая человеческая жизнь, метавшаяся на краю. И Лавров бросился к обрыву. Цепляясь за торчащие из земли корни, он стал карабкаться вверх. Мокрые корни скользили и царапали руки. Взобравшись на пригорок, он метнулся к сосёнке, но поскользнулся и упал. Боль от острого камня, попавшего под колено, пронзила ногу, и Ларс, стиснув зубы, пополз на животе. Мокрая трава лезла в глаза и колола щёки. Сквозь шум дождя послышался хруст сломавшегося деревца… Ларс наконец добрался до обрыва. Небо сверкало и грохотало так, что, казалось, мир вот-вот лопнет под напором стихии. Он с ужасом глянул вниз. Надломленная сосёнка ещё выдерживала Юлю, но тонкий ствол трещал, готовясь переломиться пополам и обрушиться. Одной рукой она пыталась дотянуться до выступающего корня, но он был слишком высоко. Ларс схватил её за волосы и с силой рванул вверх. Юля собрала последние силы, и, цепляясь за тонкие молодые побеги, оттолкнулась от торчащего из земли корня и влезла на пригорок. Сосёнка с прощальным хрустом переломилась надвое и повисла, держась на тонком лоскутке своей древесной кожи. «Ветер сломается, ветер спасёт…» — промелькнуло в голове Ларса. Дождь стал стихать, и гроза, уходя всё дальше, напоминала о себе лишь редкими раскатами. Вскоре и они смолкли. Солнце пробилось сквозь облака, мягко позолотило их, и лес, облегчённо вздохнув, отозвался бойким сорочьим стрекотанием. Ларс тупо разглядывал надломленный ливнем стебель репейника. Он плавал в маленькой нише, наполненной водой, и чудом уцелевшая божья коровка, добралась до торчащего из воды листка, расправила крылышки и взлетела. Сейчас Ларсу больше всего на свете хотелось лишь одного: чтобы всего этого не было. Юля, бледная и промокшая, сидела, обняв коленки руками. Её била мелкая дрожь, мокрые волосы прилипли к щекам, по лицу текли грязные капли. Когда Лавров подошёл к ней, она лишь втянула голову в плечи, ожидая удара. Он помог ей подняться. В ответ Юля взглянула на него с мольбой, но не так, как прежде, а с долей раскаяния и вины, и Ларс впервые почувствовал жалость к ней, однако ненависть, почти остывшая, не спешила покидать свой трон. Ларс вынул из кармана Юлиной куртки смартфон и швырнул его в воду. Послышался стук металла о камень и плеск воды. — Пошла вон, мразь. Лавров произнёс эти слова, отчеканивая каждую букву. Тяжесть в груди ослабла, и Ларс вдруг с удивлением обнаружил, что язык больше не заплетается. Юля продолжала стоять. — Уходи, — повторил Ларс. Его голос стал мягче. Бывшая мстительница всхлипнула и стала медленно спускаться вниз. Вскоре она совсем скрылась за пригорком. Голубой карьер заблестел в лучах выглянувшего солнца. Из-за камышей выплыла жирная утка и принялась теребить клювом водоросли. Ларс снова почувствовал боль в груди. Теперь он понимал, что предал этот парк и не только его. Он предал всё, что было для него свято: отца, его сломанную расчёску и прожорливых колибри. Ларс в изнеможении лёг на траву. Растоптанная гордыня, словно тонущее в жидком металле кольцо всевластья, упорно не желала плавиться и идти ко дну. Жалость к себе — её преданная союзница, готовилась завладеть его сердцем. Всемогущий кукловод валялся на земле грязный и раздавленный — жалкий, как сломанная марионетка. А ведь когда-то он был по-настоящему счастлив, и счастье казалось лёгким, простым, самим собой разумеющимся. Потому он и не замечал его. А может, умение быть счастливым — это такой же талант, как пение, танцы или живопись? Увы, ни мать, ни Юля, ни Дана им не обладали. И мать, даже если вдруг превзошла бы всех, кому так завидовала, всё равно не рассталась бы со своим вечным недовольством. Так Сашка, даже сумев достичь музыкального олимпа, несмотря на это сохранил на лице выражение вечного упрёка всему миру. Люди подсаживаются на страдание как на иглу и передают его друг другу: мать Даны наградила им дочь, Дана передала его Ларсу, а он — всем остальным. Ларс предал всех и самого себя: он мог бы сделать многое, или просто научиться любить то, что имеет, но не захотел. На что он тратил жизнь? На вечную погоню за чувством фальшивого триумфа. Не обладая способностью быть счастливым, он заменил её суррогатом, жестокой, дешёвой игрой, но играть пришлось по чужим правилам. Ларс не умеет быть счастливым. А если так, то не проще ли прекратить всё разом? И тогда мать вспомнит о том, что он тоже её сын, отец поймёт свою ошибку, а Сашка наконец осознает себя ничтожеством. Они поймут, вспомнят и осознают. Но будет поздно. Ларс решительно поднялся и шагнул к обрыву, но вдруг вспомнил об одном незаконченном деле. Он вынул из кармана айфон и вошёл на страницу Альфа-Эл. Голубоватая шестерёнка — значок настроек, издевательски скалилась на него с правого верхнего угла. Лавров коснулся её, и айфон послушно впустил его в настройки. Ларс привычным жестом толкнул столбик надписей вверх. «Вы можете удалить свою страницу» — гласила надпись. Ларс нажал на неё. Выплыл белый квадрат. Лавров ткнул пальцем в слова: «Удалить аккаунт», и преданная техника ответила ему: «Аккаунт удалён». Конечно, фотографии, сделанные Юлей, отныне будут гулять по сети, но, по крайней мере, Альфа-Эл теперь перестал быть его неотъемлемой частью. В конце концов, фиаско потерпел именно он, виртуальный двойник, к счастью, теперь не имеющий с ним ничего общего. Ларс удалил его, стёр из жизни, свалив на него все грехи и, как ни странно, почувствовал свободу. Оставались ещё трофеи. Опустошая медиатеку, он думал о Дане. Безотказно включившееся воображение рисовало ему её красивое лицо, искажённое запоздалыми рыданиями, гроб, полный цветов, и венки. В голове вдруг промелькнула мысль о Серёжке, так и не дождавшемся его сегодня, но тут же отошла на второй план. Лавров в последний раз оглянулся вокруг. Лес как назло затих. Если б сейчас хотя бы шишка упала с дерева, или пробежала по траве, качая хвостиком, серенькая трясогузка, он наверняка передумал бы. Но лес молчал. Ларс постоял ещё немного и решительно шагнул к самому краю. Сломанная сосёнка раскачивалась над водой, её растопыренные веточки то и дело касались узловатых корней, торчащих из земли. Солнечные блики подмигивали ему, будто подзадоривая: «Ну что, слабо?» Он взглянул на острые камни. Мутная, качающаяся вода играла зелёными водорослями, опутавшими их. И Ларса охватил страх. Он, как и тогда, злополучной зимой, стал давить на грудь, и Лаврову захотелось зажмуриться, чтобы не видеть воды, сверкающей внизу. Пропасть уже не притягивала, а идея эффектно уйти из жизни быстро теряла свою привлекательность: сможет ли его освободившаяся от страданий душа увидеть лица родителей и Даны? Инстинкт самосохранения — трусливый, но умненький цензор — взбунтовался и заявил о своих правах, напоминая о том, что поезд «Земля — Тартар» не имеет обратного рейса. Лавров вздохнул и, вытерев лицо грязным рукавом, отошёл от края. Толстая кряква взлетела и, сделав над водою круг, села на один из камней. Она принялась деловито чистить пёрышки, и её гладкая шейка зажглась в солнечных лучах зелёным огоньком. Ларс вздрогнул: по пригорку шла женщина в мешковатом платье. Лавров узнал нищенку. Он не заметил, как она появилась из леса. За ней бежала большая собака с чёрной лоснящейся шерстью, инвалидной коляски не было и в помине. — Ветер сломался и глупца от беды спас, — проворчала нищенка. Тут она присела на корточки, оторвала от стебля головку репейника и вложила его в руку Ларса. — Бери, удача будет! Собака басовито залаяла, спугнув зазевавшуюся утку. Ларс вдохнул чистый, богатый озоном воздух и вдруг почувствовал, как тяжесть в груди отступает, слабеет, оттаивает словно лёд. — Спасибо… — Он стал спускаться вниз. Лавров был уверен: мир не отпустил его, но мысль о возвращении домой заставила ядовито поморщиться. Сколько можно терпеть и батрачить? Если Сашка помогает матери самоутвердиться, так пусть она и остаётся с ним. Хватит плясать под чужую дудку. Ларс решительно вынул из кармана айфон и открыл «контакты», но верный гаджет затрезвонил сам, не дожидаясь нужного номера. Звонил Сергей. — Ларс, ты в порядке? Почему тебя не было? — Серый, извини… Потом расскажу. Нашёл ты жильца?