Я - твой новый ангел.

      Чонгук видел все. Он, сука, действительно видел всё.       Обратно в квартиру Юнги ему идти совершенно не хотелось. Он сидел по началу в баре, с тех пор как разошлись Мин и Пак, а после, где-то часа через два, "переехал" на крышу здания в трёх кварталах отсюда.       Гук честно не понимал, какого такого хуя он вообще пошёл за Юнги. Причём скрыл ещё себя и даже старался держаться в сторонке, но так, чтобы всё слышать. Что на него нашло — чёрт не знает. А ведь реально не знает.       Бес злился. Сильно злился. Эмоции были сильно смешаны: злость, обида, тоска и укол чёртовой ревности, которые исходили уже от него, а не от Юнги. И, сука, какого черта он лез целоваться к этому мальчишке, когда у самого в груди взрыв горечи и боли? Почему люди такие идиоты.       Из бара он ушёл, потому что не мог сдерживать эмоции. Он не сулил среди своих эмоциональным бесом, пусть и был молодым и часто при слежке за людьми включал эмоции. Поэтому тем, кто сидел рядом с ним, поведение беса казалось странным.       Взгляд был направлен лишь в одну бессмысленную точку на полу, но то и дело глаза его вспыхивали, лицо напрягалось и стакан с виски, который вообще никак не помогал, был крепко сжат. Один раз до того, что он попросту лопнул.       Его не спрашивали,что случилось. Лишь один раз парочка демонов шушукались в углу, и на этом всё. На него лишь постоянно косо смотрели. Как будто он в чем-то провинился. Хотя, это так и есть. Он действительно проебался.       За всю свою загробную жизнь Чонгук не чувствовал ничего подобного. Да, он был молод, но даже в первые годы такого не было. Да и в Аду время идет намного быстрее, чем на Земле, потому всё то, что он чувствует сейчас, кажется ему чуждым. Да для него, в принципе, это и является таковым.       У него не всегда получалось провести тонкую грань между эмоциями Юнги и себя: всё всегда смешивалось и никогда не было понятно, что к кому относится. Но со временем любая чужая эмоция стала отдаваться в его груди всё сильнее. Как будто он не просто был обязан чувствовать чужую боль, радость или блаженство, но и сам этого хотел, пытался перенять чужие эмоции, чтобы быть таким же.       Он не скрывал (по крайней мере для себя), что стал человечнее. Он ни в коем случае не проникся чувствами ко всем людям вокруг, хоть раньше сам был человеком. Он, скорее, проникся только к Юнги, который каждую ночь мирно сопел у него под боком и сам сильно изменился.       Раньше, до всей ситуации с братом, он был таким.. Дерзким, токсичным, нелюдимым. Его нелюдимость, конечно, осталась, но какого хрена тогда появился Чимин? Всем нужно общение, но..       Гук сильно кусает губу, тяжко вздыхая и упираясь лбом в ладошку. Он пытается прогнать от себя все те мысли в голове, что так и пытаются к нему залезть, чтобы вымотать его полностью.       Они всё же побеждают чёртов барьер.       — Неужели я влюбился? — тихо шепчет себе под нос Чон, прикрывая глаза. Сейчас около трёх часов ночи, и он ничерта не понимает, хоть думает долго.       Испытывал ли он влюбленность при жизни? Что это такое? Как это чувствуют? Он, мать твою, ничего не помнит.       Та приятная нега, растекающаяся в груди при виде чужой улыбке, при смехе, при сексе и объятиях по утрам — и есть влюбленность? Или это желание?       И ведь ему, откровенно говоря, даже спросить не у кого, что это такое вообще. И интернет не поможет. У всех все по-разному, а ему нужно спросить у того, кому он доверяет. А кому он может доверять, если он — бес? Юнги? Своему человеку? Но разве это теперь его человек? Были ли он вообще его человеком?       Почему его человек целует кого-то другого? Держит его за руку? Ходит с ним в кафе?       Чонгук ничего не понимает. Он абсолютно забыл, что такое быть человеком, и всё, что он чувствует сейчас, превращается в бессмысленную кашу, которая не даст решения проблемы.       Гук трёт лицо руками, пытаясь сделать это максимально сильно, но аккуратно, чтобы привести себя в чувства. Не получается. Становится только хуже: теперь поверх неестественных для него чувств является раздражение. Он чёртов собственник, он не позволит кому-то трогать то, что принадлежит ему.       Кулаки сжимаются настолько сильно, что белеют костяшки, а на ладонях остаются неровные полумесяцы. Глаза загораются только сильнее, в нежную кожу ладоней постепенно начинают впиваться черные когти, которые удлиняются с каждой секундой всё больше. Его и без того чуть вытянутые уши вытягиваются еще сильнее, и его просто кроет злобой.       До полной потери контроля, разума и человеческого внешнего вида остается совсем немного, но он из последних сил сдерживает себя, оставаясь на грани.       — Не позволю касаться моего, маленькая сука.