Я - твой новый ангел.

      Юнги Чонгука и с утра не видит.       На часах почти одиннадцать утра, а от беса ни слуху, ни духу.       Мин заснул довольно рано для себя, часов в одиннадцать, но все равно довольно часто просыпался ночью. В любом случае, он все равно ничего не помнит: из всех этих разов он только один раз вставал за тем, чтобы налить себе стакан воды, и это был единственный раз, когда он был хоть немного в понимании того, что происходит вокруг.       Журналиста это отсутствие смущало. Парень сильно привык к тому, что в квартире кто-то есть: Гук всегда что-либо делал, смотрел телевизор, разговаривал с ним или просто был рядом. Даже когда он молча сидел в другой комнате, его присутствие чувствовалось и от этого на душе, как ни странно, становилось легче. Иногда, конечно, бес уходил куда-то по своим делам, но он на всякий случай предупреждал об этом и заявлял о своем появлении, из-за чего нередко будил Юнги ночью. Но чаще всего, конечно, он оставался дома.       Во время уборки квартиры, Мин думает о том, что это логично, что Чон решил ненадолго уйти и развеяться. Если это было так. Ведь скучно же ему, бессмертному, просто так сидеть и ничего не делать целыми днями. Он ведь даже не спит.       Возможно, этот чёрт сейчас находился в другой стране, занимался грабежом или спал и дьяволицами-проститутками. Кто его знает.       Юн слабо улыбается, второй раз подряд перемывая пол на кухне. Уж он-то точно плохо его знает: если человека он еще кое-как может понять (ну, а что поделать, если его нелюдимость не дает эмпатии в полной мере работать), то того, кто уже умер, убивал людей и побывал в Аду, точно нет.       Следующие полчаса Юнги думал только о том, что Гук успел рассказать о себе. Ему не давало покоя то, что в Аду Чон оказался из-за убийства людей. Скольких он убил? Кого? Как? Это была его семья или чужие люди? Серийный убийца? Девушек в парке ловил? Голыми руками душил, резал ножом или травил ядом? Даже становилось страшно, когда ему удавалось придумать чью-то смерть более изощренной.       Они договорились встретиться с Чимином в парке недалеко от дома Юнги. После того, как Пак закончит работу и подъедет к назначенному место, они спокойно прогуляются по парку и купят продуктов для того, чтобы готовить. Решили, что это будет что-то простенькое, но все равно вкусное: потушат мясо, сварят рис с овощами. По началу, конечно, для того, чтобы всё было максимально романтично, Мин хотел купить в вино, но уже в магазине решил, что водка будет мало того, что действеннее, но и лучше.       Когда они ходили в отделе алкоголя, Юн остановился, через плечо глядя на Чимина. Он сам шёл с корзинкой, а младший лишь следовал за ним, помогая выбирать лучшие продукты. Они оба умели готовить, проблема только в том, что журналист ненавидел это дело, а Пак готовил каждый день. Даже когда приходил к друзьям, он готовил, а на работу всегда приносил с собой что-нибудь вкусное, домашнее, для коллег.       Перед ними как раз стоит вино, но Мин, недолго думая, с ухмылкой говорит:       — Ну к черту это вино, пошли за водкой.       Чимин несколько секунд соображает, что ему вообще только что сказали, а потом смеётся, снова прикрывая рот ладошкой и активно кивает, без проблем соглашаясь. Честно, ему самому это нравится даже больше, чем вино. Знал бы Юнги, какой на самом деле парень выпивоха...       — Давай, я заберу, — Юнги заботливо перехватывает ручки пакета в чужой руке и забирает оба в свои руки. Некоторые продукты к Юнги домой они купили просто так, для того, чтобы он смог потом поесть.       Чимин не пререкается против Мина, спокойно отдает ему пакет и идет следом. Журналист сегодня в духе — Пак специально молчит, чтобы не перебивать старшего. Ведь он сегодня много говорит: рассказывает, где работал, что хочет найти себе газету, где сможет вести колонку, какие у него планы про будущее. Он не говорил ничего о семье, да и младший даже не спрашивал: просто слушал и иногда уточнял подробности. Для него точно не судьба было пойти на журналиста — он слишком наивен, не видит многие детали. Зато он творческий и макияжи для него — это очень просто. Помимо того, что он работает на телевидении, Чимин работает и в студии, ему очень нравится делать креативные макияжи, хоть в Корее это редкость. У него много работы, но он максимально забил график на прошлых днях, когда Юнги с ним не виделся, чтобы иметь возможность погулять с ним пару дней спокойно. Несмотря на это, всё равно пришлось работать с утра и днём.       Они ещё немного прогулялись в парке, а затем все же дошли до дома Юнги. Он долго копошился с ключами, потому что они запутались в нитке в кармане джинс, дошли до этажа пешком, потому что лифт сегодня с самого утра ремонтируют. Что там делают — не понятно, ясно лишь то, что он попросту не работает.       — Проходи, — Мин заходит в квартиру первым и с облечением замечает, что ничего нигде не испорчено. Но как только заходит Чимин, перед Юнги возникает Чонгук.             Он жутко пугается этой неожиданности, так ещё и при госте, и стоит несколько секунд, как вкопанный. Позади Чимин спрашивает, всё ли в порядке, на что журналист тихо мямлит "да" и кивком головы предлагает пройти на кухню.       Бес молчит, и человеку кажется, что здесь что-то не так. Он весь напряжён — это заметно по тому, какой у него злобный взгляд, как напряжена челюсть и насколько сильно проступают вены на руках. Чон без рубашки, только в штанах, и журналисту кажется, что с его кожей что-то не так: она как-то посерела и слегка пошелушилась, и было заметно, как Гук отчаянно прячет кисти и пальцы, спрятав их, сложив руки на груди.       Мин поворачивается спиной к кухне, чтобы Чимин ничего не видел, и вопросительно изгибает бровь. Чонгук следит за каждым его жестом, но продолжает молчать.       — Да что с тобой... — тихо бормочет человек, будто бы разговаривая сам с собой и параллельно разуваясь, чтобы создать шум и заглушить разговор для Чимина, — вечером дома не было, утром не явился, сейчас стоишь настолько злой... Не представляю, что тебя так разозлило, но обещаю это обсудить с тобой, когда Чимин уйдет. Ладно? — он натянуто улыбается, глядя бесу в глазах. В них горит маленький огонек, и по телу Юнги пробегают мурашки, он вздрагивает, — ладно. Я пошел.       Мин заходит на кухню, извиняется перед Чимином за задержку и помогает разобрать продукты.       — Так как ты не очень любишь готовить, давай я с этим разберусь, — предлагает Чимин, разрывая упаковку с рисом.       Юнги внимательно смотрит на него несколько секунд и усмехается.       — Но я должен тебе помочь, мне некомфортно, что ты будешь делать это один... — тянет он, развязывая узелок на втором пакете, где была водка.       — Ничего страшного. Я люблю это дело? и сам предлагаю, а ты ничем мне не обязан... — Пак обворожительно улыбается и поднимает взгляд на старшего, — м... может, что-нибудь посмотрим или послушаем, пока мы на кухне?       — Я могу принести ноутбук и включить что-нибудь, — предлагает Юн, отряхиваясь, — помой руки, пожалуйста. Я сделаю тоже самое и возьму ноутбук. Если что, то туалет справа по коридору и направо.       Чимин молча кивает, начиная разбираться, что где находится на кухне. Журналист оставляет его одного.       В коридоре Гука нет, он даже заходит в спальню и заглядывает в гостиную, но везде пусто. Быстро помыв руки, он забирает ноутбук с дивана вместе с зарядкой. В груди тянет и скребёт, но он не понимает почему: ему начинает казаться, что сейчас он упадет в обморок. Сердце начинает быстро-быстро биться и голова кружится, но он слегка вертит головой и проходит обратно на кухню.       Чон стоит прямо позади Чимина, присел на подоконник. Его оценивающий взгляд скользит по чужому телу, совершенно не обращая внимания на зашедшего Юнги. Тот же, в свою очередь, всё ещё наблюдая за бесом, ставит ноутбук на зарядку и на край стола, чтобы ничего из еды на него не попало. Одними губами он шепчет: "какого черта ты делаешь" и жестом, когда Пак как раз-таки повернулся к Гуку лицом, тоже не обращая внимая на старшего, просит его уйти. Он махает рукой в сторону коридора, но нечисть его как будто бы не замечает. Он лишь хищно облизывается, когда Чимин еще чуть-чуть и буквально войдет в его тело.       — Зачем мне уходить, если он меня не видит и не слышит? Или ты боишься за него? — Чонгук говорит с усмешкой, как будто он сейчас — это он только в начале их знакомства. В голове только ирония, а во взгляде, что бес перевёл на Юнги, лишь недобрый огонёк и смех, — боишься, что я что-нибудь ему сделаю?       Пак с улыбкой поворачивается к Юнги, не понимая, почему в его взгляде столько испуганности. Он спотыкается на пустом месте, чуть не падая на столешницу с ножом и досточкой, а Мин только успевает дёрнуться в его сторону. Но Чимин умудряется схватиться за косяк так, чтобы не упасть, тихо смеётся, положив всё, что было в руках, на стол, качая головой и прикрывая глаза рукой.       — Прости, Боже, я такой неуклюжий.       Но журналист-то видел, что Гук подставил ему подножку. А это значит, что другие люди тоже смогут его чувствовать, если он захочет. И это его пугает.       — Ничего, не переживай, — Юн подходит ближе к младшему, по пути включив ноутбук. Он нежно подхватывает его под локоть, чуть-чуть отводя в сторону от беса. — И лучше не упоминает Бога в этой квартире. Она этого не любит, — он глупо улыбается, на что Пак вопросительно поднимает бровь и смотрит на старшего снизу вверх.       — Что, правда? Это звучит странно, но я тебе поверю. Ты что, веришь в сверхъестественное, Бога и всякие знаки? — интересуется он, начиная готовить.       Мин искоса смотрит на Чонгука, который до сих пор стоит у подоконника, ухмыляясь. Он уже не скрывает свои руки и только теперь человек замечает, что у беса выросли когти: кончики пальцев и кожа ближе в ногтевой пластине стали чернее, чем сама его сейчас серая кожа, покрывшись замысловатыми линиями. А сами ногти, такие аккуратные, за которыми Гук каждый день ухаживал, превратились в длинные, чёрные, острые когти. Его невзначай передернуло, потому что он абсолютно не понимал, что происходит. Но парень всё равно вернулся к разговору, заставляя себя отвернуться.       — Не то, чтобы я верил в Бога, я всё-таки атеист. Но вот в нечисть и знаки верю.       — Нечисть и знаки — это сверхъестественное, это и магия. И Бог — это сверхъестественное и магия. Как ты можешь верить лишь в одну часть этого? — продолжает эту тему Пак, улыбаясь самому себе и продолжая осторожно резать мясо.       — А ты, я вижу, в Бога веришь, — с усмешкой говорит Юнги. Он отходит к столу, залезая в интернет и ища что-нибудь интересное, чтобы посмотреть это вместе с Чимином. — Поэтому так яро защищаешь его существование?       — На самом деле, ты ошибаешься, — через несколько секунд после реплики Мина отвечает визажист. Он облизывает пальцы, пусть и после сырого мяса, и на секунду поворачивается к старшему, — я не верю в Бога и не верю во всё сверхъестественное. Я люблю читать об этом книги или смотреть на эту тематику сериалы, но это лишь фантазии. В жизни для меня этого не существует.       — Я очень надеюсь, что ты прав, — хмыкает Юнги. Чонгук, позади него, встав прямо грудью к спине, усмехается тоже, — потому что помимо милых фей нас ждут злобные монстры, — он рычит, резко поворачиваясь к младшему, оттолкнув локтем Чонгука в грудь.       Сделав вид, что у него лапы с когтями, он тыкает пальцами под ребра Чимину, отчего тот, как ребенок, который боится щекотки, взвизгивает и дергается, со смехом поворачиваясь к старшему.       — Ты не похож на монстра, — успокоившись, отвечает младший. В этот раз улыбку он не прикрывает ладонью, и у Мина появляется возможность насладиться этой лучезарностью. В любом случае, даже сейчас ему кажется, что улыбка Чонгука лучше, — и вообще, не балуйся на кухне, это тебе не детская для игр.       Визажист ему подмигивает, а после возвращается обратно к готовке.       Юнги смеётся вместе с ним, поворачиваясь на Гука с улыбкой. Он, несмотря на всё, и его пытался развеселить, но тот только сильнее помрачнел. Человек одними губами спрашивает "что случилось?", на что получает вполне громкий ответ:       — Катись в Ад.       Мин хмурится, а Чонгук исчезает у него на глазах.       "Надеюсь, я всё же не схожу с ума, и он существует. Твою мать, что с ним?" - Мин дует губы.       — Чимин, я отойду, фильм включил, сейчас загрузится. Подожди, пожалуйста, — он неловко улыбается, хоть даже не смотрит на Пака, уходя в коридор.       Он подходит ближе к спальне, чтобы младший точно его не услышал, но чтобы его точно слышал бес.       — Что с тобой, Чонгук? — тихо шепчет Юнги, прикрывая глаза, — появись пожалуйста, расскажи мне. Может быть, я смогу поддержать тебя или хотя бы просто выслушать. Ты странно ведешь себя второй день, меня это волнует.       Вокруг всё также тишина, но только Мин открывает глаза, как перед ним показывается Гук. Он снова дёргается, потому что это непривычно. Обычно Чон не пользуется своими способностями.       — Спасибо, — Юн слабо улыбается, а в душе кошки скребут. — Что случилось? — продолжает шептать он.       Парень осторожно тянет руки к бесу, обхватывая их своими. Его пугают когти, да, и Гук это точно чувствует, но это не имеет значения, не сейчас. Журналист сжимает чужие ладошки пальцами, двигаясь чуть ближе.       Это неправильно. На кухне, в нескольких метрах, человек готовит ему поесть на его собственной кухне. Этому человеку он нравится, и это человек. С ним можно построить судьбу, да, без детей, но к чёрту эту гетеросексуальность, кажется, он сто процентный гей.       Чон молчит, даже не двигается. Потом всё же выдергивает свои руки из чужих, сжимая ладони. Юнги пальцами чувствует впадинки на мягкой коже и хмурится.       — Не за чем держать меня за руки, когда тебя ждут. Что тебя вообще надо? — бес, честно, пытался держаться, но у него плохо получается. Он ревнует. Сильно ревнует. Его жутко раздражает, что его мальчик трогает кого-то другого, что его трогает кто-то другой. Целует. Держит за руку. Какого, мать его...       — В смысле что надо? Ты издеваешься? — Юнги тоже начинает злиться, но продолжает говорить шепотом, — Чонгук, я пытаюсь построить себе хоть какую-то настоящую личную жизнь.       Взгляд Чонгука меняется, гнев не уходит, к нему просто прибавляется печаль. Или же парню так кажется.       — А я тебя чем не устраиваю? — почти рычит нечисть. Он скалится, его глаза горят только ярче.       — Гук-и... — тянет Юнги и слабо улыбается. Черт, неужели эта тема поднялась так неожиданно. Почему сейчас? — Я... Мне нужен человек, я..       — Нужен? - Чонгук вскрикнул, отчего Мин дернулся. От испуга у него округлились глаза, и он вжался в дверь, — этот ублюдок тебе нужен, да? Не я тебе нужен, а он? Сука....       — Успокойся, пожалуйста... Чонгук, давай поговорим по... — журналист тянется к чужим плечам, пытаясь осадить, но бес отдергивает его руки, отходя на несколько шагов назад.       — Эта мразь жить не будет, раз он тебе так сильно нужен, — шипит сквозь зубы мужчина и исчезает.       В ту же секунду с кухни раздается сдавленный крик.       Мин тут же дергается и бежит, спотыкаясь на кухню. Чонгук прижал Чимина к стене, сильно сдавив ему шею. Пак даже не понимает, за что хвататься, что пытаться отдергивать: он лишь с безмолвной помощью, задыхаясь, смотрит на старшего. Бес, кажется, так ему и не показался.       — Чонгук, нет! — теперь Мин ничего не скрывает, он залетает на кухню ещё с криками в коридоре, сразу подбегая к нечисти. Его невозможно оттянуть — он слишком силен, его даже на миллиметр сдвинуть не получается. У парня на глазах, как и у младшего, скапливаются слёзы. Он почти надрывает голос, пока кричит, — умоляю нет, отпусти, не убивай его, умоляю.       Юнги ныряет ему под руку, бьет со всей силы в пах Чонгуку коленом. Бес, явно такого не ожидая, даже от ярости отходит, но внешний вид это не меняет. Его глаза теперь горят полностью, уши вытянулись, когти заострились, потому что в стенах остались маленькие дырочки, а шея Чимина покрыта капельками крови. Чон лишь чуть-чуть расслабляется, и Мин тут же, причиняя и себе, и Паку боль, отдергивает младшего от стены, падая с ним на пол.       — Этот гадёныш сегодня живым не останется, — рычит Гук? и Юнги замечает, как нож со столешницы поднимается в воздух.       — Нет, Чонгук, пожалуйста! — с глаз срываются слёзы, сердце бьётся бешено. Под ним Чимин, который еле дышит, хватается за сдавленное горло и плачет, пытаясь спрятаться и отползти под стол. Он тоже слышит голос, но не понимает, кто это, откуда этот голос. Ему жутко страшно, он даже встать не может, потому что голова кружится, ноги ватные, пальцы свободной руки скребут по полу, а вторые пачкаются в крови, — умоляю, нет!       — Замолкни, — вместе с выкриком нож летит прямо в лицо Чимину со всей силы. Младший замечает это, широко раскрывает рот и пытается спрятаться под Юнги, но слишком поздно — Мин поддается чуть вперед, выставляя руку. Сильно оттолкнуть нож не получилось, но, при прорезании его руки, он замедляется и втыкается в стену, будучи откинутым чуть вверх.       Юн взрывается от боли, тут же притягивая руку к груди, пытаясь перекрыть глубокую рану: она не дошла до кости, но шрам останется и порез точно придется зашивать.       Чонгук теряет разум. В его глазах мутнеет, он толкается назад. Демон не чувствует боль Юнги физически, но чувствует, как она отдается в его груди жутким, будто бы атомным взрывом. Он хватается за грудь и сгибается, со злостью глядя на Мина. Слышит лишь, в помутненном состоянии: "Беги, беги!"       — Что ты сделал, идиот... — шипит он, сплевывая на пол. Мимо него, хромая, в крови, своей и чужой, бежит Пак. Он лишь успевает схватить телефон со стола и сумку, почти выбивая дверь — Юн слышит первые секунды за громко захлопнувшейся дверью, как бежит по лестнице вниз босой, пострадавший парень.       Мин валится на пол, прижимая руку к животу. Он весь в крови, футболка, волосы, кажется, даже лицо. Ему жутко больно, слёзы текут через переносицу, по щекам на пол, он мычит, стараясь не орать на весь дом. Толкается ногами, жмется спиной к стене, тяжело дыша, будто бы сейчас будет паническая атака, будто бы сейчас он совсем, окончательно сойдет с ума.       — Что ты сделал, идиот! — Чонгук, на внешний вид, почти горит, орёт во всю глотку, срывая голос. Он не трогается с места, не пытается дальше убить Чимина, он лишь смотрит на своего человека на полу, в крови, в слёзах, с жуткой болью в сердце и в душе. Ему тоже больно. Больнее, чем человеку, потому что он ранил его.       — Что я делаю, — шепчет Юнги. Его голос теряется от боли, чтобы не заорать, но он должен быть сильным. Кто же знал, что всё это закончится так, что этот прекрасный вечер запомнится для него на всю жизнь, как второй, самый страшный для него. — Что я делаю? — он вскрикивает, но тут же затыкается, тычась губами в пол, — придурок, блять, что ты творишь! Ты чуть не убил его, ты чуть не убил меня!       — Ты хотел жить с ним! Ты хотел быть счастлив с ним! — кричит в ответ на него Чонгук. Он также сходит с ума, ему больно, он даже дернуться не может, пока его человек лежит на полу и корчится от боли. Он не подойдёт, он даже не думает об этом.       — Вот именно! Я, сука, хотел быть счастлив, а ты как обычно всё испортил, — рыдая уже навзрыд, говорит Мин. Он пытается встать, но всё, что получается, это сесть, всё держа окровавленную руку. Парень сидит в очень неестественной позе, но даже не чувствует боль от затекающих мышц, — чего ты меня ждешь? Что я до конца жизни с тобой трахаться буду? Я человек, Чонгук, блять, я смертен, я не могу всю свою единственную жизнь трахаться с тем, кто умереть не может! Ты не живой, ты никто, понимаешь? С кем мне знакомить семью, с воздухом? — он начинает нести бред, откидывая голову к стене и прикрывая глаза. Парень почти даже не слышит, что говорит, но продолжает говорить.       Ярость в глазах Чонгука пропадают, остается лишь пустота. Он понимает, что говорит человек. Этот человек больше не его. Он никогда не был его.       — Давай, скажи, что ничего ко мне не чувствуешь, — бес, ещё чуть-чуть, и сам рыдать начнёт, если он вообще на это способен. Неужели он ошибся? Нет, он не мог ошибиться.       Юнги судорожно смеётся, начиная задыхаться от слёз и давясь ими, почти падает на пол. Болевого шока как не было, так и нет, он чувствует всё полноценно и, кажется, от боли просто потеряет сознание.       — Идиот... — шепчет он, — какой идиот, какой слепой, бесчувственный, бессмертный идиот. Я люблю тебя, придурок. Люблю, какое к черту "не чувствую"! — он не может кричать, он пытается сохранить силы, чтобы вообще говорить. Слёзы не кончаются, кровь лить не перестаёт, он медленно начинает скатываться по стене, но каждый раз подтягивается. Сейчас боль, пусть и сильная, отходит на второй план. У него высокий болевой порог, слишком для такого ранения, но всё же душа рвёт его сильнее. — Конченный ты долбаеб, что же ты наделал...       Мин тяжело дышит, не закрывает глаза, лишь немного склоняет голову в противоположную от Чонгука сторону.       У Чона, наконец, в глазах всё проясняется. Когти втягиваются обратно, кожа приобретает более-менее нормальный оттенок. Он смотрит с ужасом на человека перед собой. Пытается ступить назад, но там столешница. У него нет пути назад. Он не может подойти к Юнги. В голове лишь одно: "извини, извини, извини". Он помнит, что значит слово любовь. Да, забыл, что за чувство это, когда ты жив, но вдруг то, что внутри него — тоже любовь? Зародилась в гниющей душонке благодаря такому слабому, да, правда, слабому человеку, рядом с которым всегда нужно быть? Неужели он тот, кто смог прогрызть дыру для света в полнейшей темноте?       Чонгук исчезает.       Юн замечает это почти сразу, потому что следил за ним боковым зрением. Мин вновь дёргается, почти подскакивая и взвывая от боли.       — Нет, нет, не сейчас! Не смей бросать меня, Чонгук, не смей! Не смей сейчас! — орёт он. Голос срывается, а слёзы текут с новой силой. Вдруг, бес не вернется? То, что сказал ему Мин — да, он помнит — было лишнее? — Не смей, Чонгук, Сатана тебя побери! Не смей!       Все слова путаются, у Мина начинается истерика. Он не доползёт до двери. Даже до телефона, который лежит в коридоре. Журналист лишь начинает истошно орать о помощи, во всю глотку, потому что в дверь уже стучатся соседи. Да, звукоизоляция хорошая, но хлопание двери, крики, взрывы эмоций, беготня по лестнице — всё не останется без внимания для тех, кто привык, что в квартире у журналиста тихо.       Ему должны помочь. Ему нужна помощь.