The Soul of the Sea

      Порывы ветра клонят к земле прибрежные травы. Волны окатывают подножие холма: бьют со всей силы и сами же виновато зализывают раны. Крикливые чайки кружат над морем.       «Нет, это никуда не годится».       Увожу руку от листа бумаги. В ней — карандаш. «На сегодня, пожалуй, хватит. И так напортачила достаточно».       Что бы я ни делала, вдохновение не снисходит. Нарочно витает совсем рядом, но не даёт с собою соприкасаться. Неужели годы практики и настойчивого набивания руки теперь ничего не стоят? Усмехаюсь с досадой. Разве такое возможно? Способности, в которые я так верила, на которые всецело уповала, нужные мне сейчас как никогда раньше буквально иссякли. Кисть устала от решительно-твёрдых, отточенных движений и теперь мажет какое-то яркое бессмыслие. Без формы, без объёма, без глубины… Без осмысленности. Моим работам не хватает чувства, мощности идеи. Пока я, пробуя вспомнить основы, безуспешно тружусь над отрисовками с натуры и иногда по памяти, складывая попытки стопками на столе, своего часа ждёт дипломный проект, ныне приторможенный на неопределённый срок. За спиной уже маячит академ с потерей года. Я не имею права, просто не имею права опустить руки и так в лёгкую смириться с провалом, ведь я всего лишь в шаге от конечной цели — выпуска с получением «корочки».       Кажется, причина мне известна: я просто-напросто забыла, зачем всё это делаю. А так работать ни в коем случае нельзя.       Пару дней назад, послав всё к буйным морским ветрам, я собрала вещи в своей каморке-общежитии при университете искусств и рванула из большого города в родное местечко — на остров Санта-Каталина, штат Калифорния.       Здесь совсем ничего не изменилось, даже не знаю, удивляться этому или нет. Неукротимое море всё так же опрокидывает волны на статные изваяния скал. Своенравная природа прибирает к рукам покинутые владельцами хижины, купая в своей власти крохи цивилизации. Большинство местных, некогда двинувшись в город, так и не вернулись: здесь скучно, глухо и как-то бесцельно. Мама всё такая же хозяйственная и ворчливая, а отец всё такой же отстранённо-инертный, уткнулся в свою газету. Брат Джейсон вырос, но всё тот же неисправимый бездельник-шалопай. Всё по-старому.       В нашем домишке — перестроенной покойным дедушкой рыбацкой лачуге, тесноту которой спасает разве что застеклённая терраса с рамами, выкрашенными в тон вечернего моря, — находиться неуютно. Его всецело захватили яркие краски: нездорово-голубой, навязчиво-жёлтый, ехидно-зелёный, ядовито-красный и безумно-оранжевый. Текстиль, стены, мебель и прочий декор буквально пропитаны радостным кавардаком индийского воспевания жизни в танце. Нет, наши корни тут не при чём: в числе предков ни одного индуса. Это всё дело рук мамы, неизлечимо больной уж очень специфичным восточным колоритом, что родом из царства перца, контрастов и вырвиглазных цветов. Отец давным-давно смирился. Да ему лишь бы, напялив на себя тяжеленные очки, кажись, ещё времён президенства Авраама Линкольна, расслабленно усесться в плетёное кресло у окна и слюнявить пальцы, перелистывая страницы.       Пляж Ту Харборс достаточно дикий, сильно заросший выжженной солнцем растительностью. Сюда редко заносит любителей искупаться, больше ходят рыбацкие суда. Что-что, а рыба здесь ловится отменно. Я не большой любитель контактировать с людьми, особенно когда ради этого приходится прерывать творческий процесс, так что мне это тихое местечко подходит просто идеально.       Оглядываюсь по сторонам — вокруг ни души, и начинаю потихоньку собираться. Спешить мне некуда: суета уж точно ничего не решит. Завтра приду сюда снова, и снова буду пытаться. Пока не получится. Ну а что ещё мне остаётся?       Тут, на открытом возвышении, ветер непредсказуем. Но зато какой вид с укрывающего песчаную отмель практически отвесного берега: васильковая водная гладь, в ряби которой рождаются волны. Из слабого плеска вырастает мощный гребень морской пены, с размахом несущийся на разглаживаемый биением волн влажный песок.       Сколько себя помню, никогда особо не любила море. Для меня, выросшей в этих местах, оно стало чем-то настолько приевшимся и обыденным, что не вызывало ровным счётом никакого восторга. Выходя к берегу с родителями, я не шла в воду. Чаще возилась в мокром песке, рыла пещеры и строила укрепления, ужасно расстраиваясь всякий раз, когда бесцеремонные волны, не ценя моих стараний, размывали крепости в оседающую обратно песчаную кашу.       Сейчас же мне приходится, забыв прежние обиды и неудачи, пробовать взглянуть на привычный ландшафт совершенно иными глазами — взглядом художника-пейзажиста. Задача, я бы сказала, не из простых.       «И как мне тебя полюбить? Как проникнуться тобой, чтобы раскрыть твою красоту?..»       Пока в голове мельтешат риторические вопросы, ноги сами ведут меня вниз по пологому сходу. Может, пора научиться лучше чувствовать то, что я пытаюсь передать? Перестать на автомате расставлять акценты в общей композиции, а постараться выделить то, на что я бы сама хотела обратить внимание смотрящего?       Здесь мне никто не подскажет. Не даст понять, что я на верном пути. С моим пролётом по срокам даже научрук махнул на меня рукой, так что надеяться на его совет не приходится. Так с чего же начать?..       Пристроив старую потёртую сумку со всеми принадлежностями возле себя на валуне, давным-давно отколовшемся от громадины-скалы и уже много лет покоящемся среди груды точно таких же оглаживаемых морем обломков, сажусь на корточки у самой воды. В этом месте берег круто уходит вниз, главное, ненароком не поскользнуться. Под шум раскатывающихся по берегу волн всматриваюсь в чёткую линию горизонта — пересечение водяного пространства с неосязаемым небосводом.       «Ну что, море, окати меня, что ли, волной вдохновения…» — в шутку вяло усмехаюсь я.       Вдруг прямо возле меня раздаётся оглушительный всплеск: из толщи стихии на полметра в высоту выныривает нечто, что из-за стремительности движения невозможно толком разглядеть, и сразу же уходит обратно в воду. Я не успеваю отпрянуть, как меня окатывает солёными брызгами с головы до ног. Теряя равновесие, едва ли не падаю, но удерживаюсь, вовремя подставив руки.       Это была… девушка?..       Вода достаточно прозрачна для того, чтобы я видела, как в её верхних слоях под монотонными накатами волн бледная и худая рука рывком скидывает с головы рыбацкую сеть, давая распущенным тёмно-бирюзовым волосам, развивающимся по велению течения, будто бы парить параллельно морскому дну. Я непроизвольно задерживаю дыхание: нечеловечески красиво. Тонкие пальцы вцепляются в переплетение поднятых со дна верёвок, тянут выше, волоча их за собой. Вот она скрывается в темнеющей водной гуще. Проплыв глубоко под водой, выныривает у берега чуть поодаль от меня, вытаскивая за собой край рыболовной ловушки, насколько позволяет её натяжение.       Опирающаяся на камень девушка с минуту переводит дух. Тяжёлые от воды, спавшие на лицо длинные волосы с новым водопадом брызг откинуты ладонью назад. О мой бог… Клянусь, в жизни не видела никого столь же прекрасного. Плавные, правильные черты, безупречно гладкая кожа, изящная форма аккуратного маленького рта… Но больше всего меня поражают её огромные светло-серые — едва ли не полупрозрачные, подобно горному хрусталю, — глаза с красивым разрезом под сенью собравших капельки морской воды густых ресниц.       Она не отрывает от меня взгляда, крепче перехватывая удерживаемый ею краешек сети. Что самое странное, в этом взгляде не читается никаких вполне логичных для данной ситуации эмоций: ни испуга, ни удивления, ни смущения. Ни, на худой конец, пренебрежения или раздражения. Просто беспристрастное созерцание и изучение.       Под прямым, но в то же время не давящим взором я не в силах проронить ни слова: все они как назло застревают в горле, вставая в нём нараспор колючими морскими ежами. Вместо этого, как околдованная, смотрю в ответ.       И лишь когда незнакомка разрывает наше беззастенчивое пересечение взглядов, я обращаю внимание, что в рыболовной снеди, оббивая маленькие хвостики об воду, плещутся рыбёшки. Она принимается судорожно вытаскивать их одну за другой, кидая обратно в море.       — Ты что делаешь?!.. — каким-то чудом ко мне возвращается способность говорить.       — Пока вы продолжаете делать из моря свалку, не видать вам улова, — её мелодичный, переливчатый голосок ещё долго будет звучать у меня в ушах.       — Э-э… — это всё, на что меня хватает.       — Только человек может отдыхать и мусорить в одном и том же месте, причём совершенно этого не стесняясь, — со всей строгостью продолжает девушка; отправив последних рыб на свободу, она выпускает из рук рыбачьи снасти, соскальзывающие с камня назад в воду, — Каждые два-три дня я выхожу на мелководье, чтобы спасти рыб и наполнить сети мусором со дна, — уголки губ приподнимаются, и на тонком личике распускается улыбка, немного хулиганская, но делающая её очаровательной до невозможности, — Обожаю, затаившись, наблюдать, как старые рыбаки, вылавливая немного не то, что они ожидали, беснуются и кричат, понося Посейдона на чём свет стоит. Или Нептуна. Кто кого вспомнит.       Не могу ничего с собой поделать — тоже непроизвольно начинаю улыбаться. Приподнявшись повыше, сажусь на валуне по-божески. Перед ней не хочется выглядеть абы как. Хотя… именно в таком виде я и имела неосторожность выйти ранним утром из дома. В принципе, мне всё равно, что носить, лишь бы не быть голой. Атрофированное напрочь чувство стиля дополняет полнейшее отсутствие желания наряжаться. Последнее особенно актуально для дней, в которые я не планирую пересекаться с людьми. Как, например, сегодня, когда, удобства ради наощупь сообразив на голове подобие низкого пучка, я вышла из дома в простой чёрной футболке брата, свободных шортах-карго болотного оттенка в цвет глаз и, кажется, мужских, а также спортивных сандалиях. Пучок, кстати, оказался бесполезен. Русые волосы всё равно выбились из растрёпанной ветром причёски: я чувствую, как они просятся в рот, когда я размыкаю губы в улыбке.       — Рыбачащих здесь стариков и правда не мешало бы проучить, — мне неловко от того, как внимательно и бесстыдно меня рассматривает эта на первый взгляд невинная, но определённо смелая красавица, — Когда я ещё ребёнком играла у моря с найденным в кустах поплавком, причаливший в это время к берегу дряхлый дед узнал в нём свой и погнался за мной, угрожая переломать ноги за воровство. Бегал он удивительно быстро для своего возраста, поэтому было действительно страшно, — от её звонкого и заливистого, а главное, такого искреннего смеха, внутри меня словно что-то оттаивает, и я продолжаю уже гораздо свободнее, — Еле спаслась. Слышала, как-то соседские мальчишки пошли сюда купаться… И больше их никто не видел. Шучу. Ныряя, зацепились ногами за сети, но сумели спастись: пришлось перерезать карманным ножом, который они всё время таскали с собой. И, как оказалось, не зря. Ставивший невод старикашка прознал, кто они, и однажды, подкараулив у берега, поймал обоих, задав им трёпку буквально ни за что. Так что, если понадобится помощь — обращайся. У нас с ним, как видишь, свои счёты.       Смеющаяся в ладонь девушка заражает меня своим настроением — от печати уныло-безразличного выражения не остаётся и единого напоминания.       — Буду иметь в виду, — поудобнее облокачиваясь на наполовину уходящий под воду каменистый выступ, ложится грудью на скрещённые под ней руки, — Я Тий, а ты?       Мне кажется, или в её голосе слышна игривость? То, как она посматривает на меня, то, как завораживающе полуулыбается… Она что, флиртует?.. От одной мысли нервное напряжение сковывает, запирая в свои тиски. И о чём я только думаю?!..       — Катарджана, — выдавливаю из себя, стараясь звучать сдержанно и не выдавать своей заинтересованности.       Честно говоря, никогда не любила своё имя за его мудрёность. Учителя и преподаватели никак не могли запомнить целиком и чаще всего звали просто Джейн, а дуралеи-одноклассники дразнили «катамараном».       — Мне нравится, — устраивая подбородок на тыльной стороне ладони, неотрывно глядит в глаза, — Будто своенравный штормовой ветер, разгоняющий волны.       Мне отчего-то становится неловко, а потому я спешу сменить русло разговора.       — Тий, — приходится собраться с духом, чтобы ненароком не исковеркать её красивого имени, — Не хочешь вылезти из воды? Ты ведь вроде закончила с сетями. Мы могли бы посидеть на берегу…       — Давай-ка лучше ты ко мне, — хитро щурится улыбчивая Тий, — Вода что надо. Тёплая, как парное молоко.       — Ну нет, — категорично отказываюсь я, — Я в воду не полезу.       — Вещи можешь смело оставлять на берегу — я за ними прослежу. Неужели тебе не хочется окунуться — ни за что не поверю. Ну же, решайся!.. Тут так хорошо…       Жаль, но её уговоры в данном случае бесполезны.       — Никакие аргументы «за» не помогут, — устало выдыхаю я.       — А как тебе такой… — отодвигается вдруг она дальше от камня, держась за него вытянутыми руками, — аргумент?..       Я не успеваю опомниться, как из разрубаемой напополам водной массы вместе с салютом брызг в воздух возносится… Огроменный хвост!.. У меня перехватывает дыхание. Воплощённая фантазия творца замирает над расчёсываемой гребнями волн водной гладью: переливчатая чешуя играет целой палитрой красок, длинный перепончатый плавник изящной формы выглядит достаточно внушительно. Всё внутри съёживается то ли от страха, то ли от восхищения.        Минутная пауза нужна мне, чтобы уложить в голове увиденное. Плавно опустившая хвост Тий терпеливо ждёт, что я скажу.       — Убедительно, но я всё-таки пас, — растерянно отзываюсь я, обтекая после такой неожиданности.       — Ладно, что с тобой делать, — выныривая, новая знакомая усаживается на валун, оставляя хвост наполовину в воде.       Не могу оторвать от него глаз. Слишком уж похож на настоящий. Ну нет. Быть такого не может. Так просто меня не провести.       — Очень реалистично. Я почти купилась.       — Так это и есть настоящий, — невозмутимо выдаёт она, и меня изнутри ошпаривает ужас, — Хочешь потрогать? — рефлекторно отпрянув, представляю, какой глубокий шок выведен у меня на лице.       — Нет уж, спасибо… — передёргивает от одной только мысли, — Подожди. Хочешь сказать, что ты… русалка? — неуверенно-боязливо выжимаю я последнее слово.       — Сирена, русалка, морская дева… Пожалуй, ни у одного нечеловеского существа не было столько прозвищ, сколько вы дали нам, — вслух рассуждает моя собеседница, тем самым в очередной раз окуная меня в холодный пот.       — Вам?.. — с осторожностью и неверием в голосе переспрашиваю я, — Постой, если ты русалка, где научилась нашему языку? Не хочу показаться занудой, но всё это пока что звучит как не самая удачная шутка.       — Нашему народу. Поверь мне на слово, мы знаем о вас куда больше, чем вы думаете. Язык — лишь малая часть, — вот уже не в первый раз ловлю взгляд говорящей — в глубине серо-голубых глаз сокрыто нечто чарующе-мистическое; в их гуще будто, беспорядочно перемежаясь между собой, колеблются таинственные остропламенные огоньки. По моей спине бежит цепь обжигающе-ледяных искр.       — И всё это время вы так мастерски прятались? Ни одного репортажа, ни одной сенсации в местной газете. Все свидетельства вашего существования — абстрактные и разрозненные клочки информации по всему свету. Так значит, вы всегда жили прямо у нас под носом, а мы и не подозревали. Всё-таки… в голове не укладывается, — потираю гудящие виски я.       — Меры предосторожности. Мы стараемся по возможности скрываться, не выдавая лишний раз своего присутствия, и не разглашаем никаких сведений, если столкновение всё-таки произошло, — отмечает Тий, сделавшаяся более спокойной и задумчивой.       — То есть, если я начну о вас расспрашивать, ты мне, конечно же, ничего не скажешь? — с кислой ухмылочкой разочарования произношу я, скорее, для самой себя.       — Да. Именно так, — с какой-то даже гордостью кивает приосанившаяся Тий.       Я смотрю на неё. Всё это кажется чистым безумием. То, что она сидит сейчас рядом со мной. Ненавязчиво цепляет мой взгляд своим, мечтательно-тепло улыбается в ответ, совсем как обычная девушка. Её тёмно-бирюзовые волны волос, слипшиеся от морской соли, постепенно высыхают на солнце, делаясь лёгкой добычей для вздымающего пряди прибрежного ветра. Такая свободная и умиротворённая на фоне своей вольной стихии. Невольно перехватывает дыхание.       — Хотя, знаешь, я понимаю ваше желание выведать о нас как можно больше, — немного помолчав, продолжает собеседница, — Мне вот было бы очень интересно узнать, как и чем живут люди, — неожиданно признаётся она, — Сколько себя помню, всегда любила наблюдать за вами с безопасного расстояния. Хоть вы и кажетесь мне очень странными, несуразными и нелогичными, в вас определённо что-то есть. Хотела бы я понять, что именно.       — Ну… Даже не знаю, с чего начать, — перепачканные засохшей краской пальцы нервно мнут ткань штанин, — Можешь спрашивать, что угодно.       — Что угодно, говоришь? — хитро сощурившись, с мягкой усмешкой склоняет голову набок.       — Да, абсолютно, — начинаю смущаться, сама не зная отчего. Это она так на меня действует?..       — В таком случае я бы послушала…       Она не успевает закончить. Вдруг ни с того, ни с сего Тий замирает, меняясь в лице. Прислушивается.       С берега над нами доносятся голоса. Мы с ней быстро и испуганно переглядываемся, как крупно провинившиеся дети, застигнутые врасплох на месте преступления.       — Мне нужно возвращаться, — мгновенно спустившись с камня и погрузившись в воду, торопливо сообщает она, — Оставаться здесь опасно.       — Мы ещё увидимся?.. — эти слова вырываются из меня сами.       — Приходи сюда завтра после полудня. Если мы отплывём дальше от берега, сможем пообщаться подольше, — одарив меня виновато-обнадёживающей улыбкой на прощание, Тий ныряет на глубину и пропадает в водяной толще, уходя от берега.       Я ещё какое-то время не могу прийти в себя. С потерянным видом поднимаюсь на ноги, подхватывая старую выцветшую сумку, собравшую на себя принесённый ветром песок.       Прежде чем уйти, оглядываюсь назад. Не покидает чувство того, что я что-то забыла. Оставила здесь нечто, что не могу унести с собой.       На поверхности валуна мокрый след от её роскошного хвоста. Я улыбаюсь незнамо чему и наконец сдвигаюсь с места.       «Ну что, полагаю, до завтра?..»