Какое нежное лето...

" Это была действительно плохая затея… изначально…», — думала я, стоя в сумерках, в поле, в окружении этих, неведомо откуда взявшихся пацанов, которые, с лицами искажёнными злыми бездумными усмешками, гогоча и называя друг друга неприличными кличками, перекидывали футляр с моей несчастной скрипкой. Впервые за двадцать два года моя мама настояла на том, чтобы отправить меня в деревню, присмотреть за бабушкой. Я безусловно понимала, что это было сделано для того, чтобы оградить меня от якобы «дурной компании». Мама всегда с трудом понимала мои довольно дикие для неё увлечения. А мне всё тяжелее становилось ловить на себе её строгий задумчивый взгляд, дотошно вопрошающий:"Когда ты уже начнёшь жить по-человечески?», и отвечать на бесконечные вопросы маминых подруг о моих женихах. Вернее об их отсутствии. И, поэтому, когда встал вопрос об отъезде, я не пыталась противиться воле мамы, приняла это как неизбежность и возможность не провоцировать дальнейшие противостояния, но, когда я садилась на поезд, меня неотступно преследовало какое-то странное предчувствие. В деревне мне жилось трудно: я тосковала по друзьям, а завязать дружбу с местными никак не получалось, они относились ко мне с нескрываемым презрением, и даже самый оживлённый разговор затихал, как только я приближалась к их компании. Когда же я решила посвятить время исключительно своему любимому занятию, нежно вскинув скрипку на плечо и проведя смычком по струнам, тут же услышала бабушкин крик из соседней комнаты:"Светочка, ну как так можно?! Я старый человек, а ты мне своей «бандурой» по ушам ездишь!» Вот так я и оказалась в поле: запихнула скрипку в футляр и, давясь слезами, выбежала из дома. Играла как одержимая до тех пор, пока не поняла, что мир вокруг затих, и солнце медленно покатилось к горизонту, оставляя меня в сумерках и в одиночестве. Последние лучи ещё золотили притихшие верхушки деревьев, а я изо всех сил ускоряла шаг, в надежде не очутиться в кромешной темноте, не богатой на уличное освещение, деревни. Я ещё пыталась бежать, упорно глядя себе под ноги, когда окончательно поняла: меня окружили. Кучка парней, лет на пять младше меня, гадко посмеиваясь, звучно сплёвывая на землю, называя меня «городской фифой» и не реагируя на мои просьбы, уговоры, обещания, упоительно играли со мной в игру «поймай, если сможешь». Не знаю, смогла ли я оставить им скрипку и просто убежать со всех ног, но они не дали мне такой возможности. Они просто веселились, измываясь надо мной. Я уже не помнила страха, не чувствовала слёз, которые намочили край футболки. Я кидалась от одного к другому, то с криком, то с мольбой:"Отдайте!», протягивала руки, когда кто-то из них говорил:"Возьми», а моя скрипка летела к другому. И я снова и снова повторяла этот унизительный круг. До тех пор, пока воздух не рассёк оглушительный свист, такой, что, казалось, осока, отразив этот звук, застонала своими гранями, продлевая его всё дальше и дальше. — Э, лысый, слышь?! — чей-то мальчишеский сиплый голос заставил замереть этот безумный хоровод издевательства, и все, как по команде, уставились в сторону, откуда, с треском сминая траву, показалась щуплая фигурка. Я с трудом различала внешность этого парня, но было видно, что он и меньше, и слабее всех, кто загонял меня на поле, но с его появлением все слегка оробели и замерли. — Тя мать ищет, — продолжил парень, — батя ваш опять бухой припёрся, сестрёнку и баушку из комнаты не выпускает. Разобраться надо, — чиркнула спичка, и красный огонёк сигареты замаячил среди темноты. Паренёк поравнялся с одним из моих мучителей, который тут же порывисто сжал его руку, пробормотав: — Спасибо, Динь! — и скрылся за высокой травой. Я вдруг подумала, что это, возможно, мой единственный шанс. Вырваться отсюда невредимой. Этот парень, он только что совершил доброе дело — отправил человека на помощь людям, женщинам. Быть может… — Простите, пожалуйста, — мой голос зазвучал жалобным фальцетом, и я кожей почувствовала, как все взгляды упёрлись в меня, так тяжело, что я слегка покачнулась, — извините, Денис, — я уставилась на тощий силуэт в клубах сигаретного дыма. И тут же взрыв хохота со всех сторон сотряс моё и так дрожащее тело. Парни захлёбывались, кто-то даже упал на землю, покатываясь от смеха. А я в ужасе и в замешательстве стояла посреди этого дьявольского круга, уже не различая у кого моя скрипка, и осознавая, что помощи мне ждать неоткуда. — Что это тут у вас? — раздался голос худенького парня, и все замолчали. — Да вот городскую фифу изловили, решили развлечься с её игрушкой, — говорящий протянул руку с футляром. В горле у меня задрожало, руки опять потянулись за скрипкой. Я не успела сделать шаг вперёд, как резко путь мне преградил щуплый вожак этой своры. Он поравнялся со мной, и я подняла глаза. Из-под капюшона меня, будто тот самый свист, рассекла как лезвием отчаянная острота. Я остолбенела, пронзённая. Скулы, нос, тонкие губы, тоскливые, но колючие глаза — всё ранило. Он подошёл ко мне, сокращая расстояние на длину рукопожатия, и выдыхая в лицо мне сигаретный дым, спросил: — Что у тебя в чехле? — он кивнул в сторону футляра со скрипкой, пытаясь рассмотреть меня, с откровенной наглостью скользя взглядом по моей фигуре сверху вниз, не отрываясь. Я разозлилась. — Да у ней там… — кто-то попытался немедленно проинформировать, но он резко щёлкнул пальцами: — Тихо! — и снова уставившись в моё лицо, — Что там? В голове у меня похолодело, я больше не намерена была терпеть издевательства. Я сжала кулаки и, вытянув шею, чтобы оказаться нос к носу со спрашивающим, прошипела сквозь зубы: — Там винтовка. Его губы дрогнули. Кривая ухмылка появилась на лице. Он попытался вглядеться в мои глаза. Я пошатнулась и присела в траву. Он опустился за мной. — Зачем тебе винтовка, кузнечик? — А потому что я — снайпер. Ясно? Я, пытаясь с вызовом глядеть на него, поднялась на ноги, готовясь к борьбе. Но он засмеялся. Удивительно открытая и притягательная улыбка блеснула во мраке. Он снова щёлкнул пальцами. — Отдайте футляр. И чтоб больше не трогать. В мгновение ока я оказалась со скрипкой в руках, а мои мучители растворившимися во мгле. Мой спаситель отступал последним, закуривая очередную сигарету, он неловко мне подмигнул и сказал: — Не стреляй в поле, мало ли в кого попадёшь. Я набралась смелости и пробубнила: — Почему ты мне помог? Он нагнулся к моему уху, и, обдавая мою шею, теплом, прошептал: — Потому что я тоже снайпер. Я слегка вздрогнув, прижала футляр со скрипкой к груди. — Вот так вот, кузнечик. — А почему кузнечик? — я окончательно расхрабрилась. — Потому что скачешь тут в траве. — он снова засмеялся, — Как зовут то тебя? Я встала в официальную позу и, откинув волосы со лба, протянула ладонь: — Света, — он сжал мою руку, — А тебя? — Диана. Я на минуту остолбенела, а Диана, сминая быстрыми лёгкими ступнями полевую траву, исчезла. Я захохотала.