Мой личный Дьявол

И снова палата. Кажется, я только недавно вышел из больницы и снова тут. Как же раздражают эти белые занавески и простыни, эти белые халаты и больничная одежда, которою и тряпкой назвать не жалко. Я сжимаю в кулаках простыню, но быстро отпускаю, бессильно выдыхая воздух из легких. Полуденное солнце светит в глаза, а на языке до сих пор чувствуется омерзительно пресный вкус здешней еды, хоть меня и обслуживают по высшему уровню. Мой доктор твердит, что мне надо отдыхать, что только отдых и присмотр врачей помогут мне. Как эти глупцы ничего не понимают? Все, что мне нужно… Знаю ли я сам, что же мне нужно? И вновь мой взгляд упал на зеркало. Как же я мерзок. Нет, не потому что я потерял естественную мужскую красоту, а потому что не вижу в своем взгляде присущей мне уверенности и твердости. Кем же я стал? .. Мысли сменялись, а я все не мог понять до конца, куда я падаю. В бездну ли? Кажется, я задремал, раз не почувствовал, как ко мне подошла медсестра, глупенькая блондинка с еле заметными веснушками и задорной улыбкой, наверное, она радует кого-то, но точно не меня. Отрезать бы ей эти пухлые губы. Я никогда не пытал женщин, всегда, когда на них смотрю, вижу, как расчленяю их на мелкие кусочки, но от этого я не получу никакого удовольствия. Зря потрачу время. И вот сейчас я смотрю, как ее губы в кокетливой улыбке складывают короткое предложение: «К Вам посетитель». Я не думал, кто это может быть. Но и не знал. Одно точно — никто, кто может быть мне приятен. Поэтому когда вошел Розье, я нисколько не был удивлен, хоть и не ждал его. Костюм сидел на нем, как всегда, очень хорошо, галстук был хорошо завязан. И этот парфюм… Когда-то мне нравилась эта фирма. На плечах висел белый халат — дань больничным традициям, как и корзинка с фруктами. Ничего особенного. Я чуть поднялся, чтобы удобнее было с ним разговаривать. Сейчас я не понимал своих чувств, не понимал и то, что он тут забыл. Что ж, думаю, это «дружеский» визит. — Как поживаешь, малыш Рикки? — меня опять передернуло. И он видел это. Его голос был весел и легок, словно он на самом деле пришел к своему поправляющемуся другу. Виктор получал удовольствие от каждого мгновения. — Я тебе тут принес, — положил корзинку на тумбу и со смешком добавил, — поправляй здоровье, — придвинул стул и сел напротив кровати, держась слишком вальяжно. — Оказывается, что у тебя порок сердца. Не знал-не знал… Тебе бы осторожнее быть. Так и хотелось встать и врезать ему, выбить каждый белоснежный зуб из его пасти, но я не юнец, чтобы не уметь контролировать гнев. Я вежливо поблагодарил его и тоже хотел приветливо улыбнуться, но получилось не очень: — Ты так обо всех заботишься, Вик, или я особенный? Розье это повеселило, он искренне посмеялся. Надо мной? — И ты, — речь прерывается короткими смешками, — говоришь это после того, что произошло между нами? Конечно, особенный. Я запрокинул голову назад и нервно посмеялся, отвечая ему, поддерживая настроение нашей беседы: — Я всегда буду помнить — такой близости у меня даже с… — чуть запнулся и смех резко прекратился. — Такого ни с кем не было, — я прикрыл глаза, не в силах смотреть на Розье, но стали всплывать образы недавнего прошлого. Кажется, сердцебиение участилось, я чуть приоткрыл глаза. Он смотрит на табло, ухмыляясь. — Ты уже соскучился? Помни, мои двери всегда открыты. Я вздохнул чуть игриво. — Прости, Вик, думаю, нам не по пути. Это был удивительный опыт, но я как-нибудь один. Ты же не обижаешься? — Вот такой ты мне нравишься! Никогда не знаешь, что может произойти в будущем, — он подмигнул мне. В горле образовался небольшой ком, но я смог прийти в себя. Я больше ему уже не интересен, он считает, что я уже сломленная игрушка, лишь захотел вновь в этом убедиться. Что ж, пусть пока наслаждается. Продолжаем играть в эту игру. — Думаю, я недостаточно хорош для тебя, — взмахнул я рукой, лишь затем, чтобы продемонстрировать ему шрамы на руках, напоминая о своем изуродованном теле, хорошо, что хоть лицо не тронул, видно, ему приятно смотреть на меня. — Ну, дорогой, насчет этого не волнуйся, у меня денег много, - ага, тварь, и из моего бизнеса последние соки выжимаешь, — пластическую операцию на раз-два сделаем. Ты только попроси. Я тоже думал о пластической хирургии, но решил, что пока не время этим заниматься. Снова посмотрел на свои обожженные руки. Не сейчас. Шрамы мне еще нужны. Но нельзя выдавать ему своей грусти. Я вспомнил, как, сидя на инквизиторском стуле, получил от него поцелуй, который на мгновение избавил меня от боли. — Поцелуй меня, раз я так тебе нравлюсь, — я всегда умел очаровательно улыбаться. — Язык не откусишь? — усмехнулся Виктор, явно мне не доверяя. — А ты меня боишься? — Ты такой забавный, —, а ты слишком много о себе думаешь, Розье. — Ну да ладно, хватит пустого трепа. Лучше расскажи, с чего вдруг приступ? Хватит трепа, тогда зачем его продолжаешь? Я смотрел на него холодно, с неприкрытой ненавистью. Что именно он хочет от меня услышать, разве не все и так понятно? Или ему не хватит ума, чтобы сложить один к одному? — Не желаю объяснять очевидное. Надеюсь, что ты не притворяешься, а на самом деле такой идиот. — До последнего стараешься выставить меня дураком? — интересно перед кем, Розье, сейчас нас только двое. — Не будь ты прикован к больничной койке, я бы тебя наказал. Как же пусты твои угрозы, лучше бы молчал. Мне становится уже скучно. В своем кабинете ты был более убедителен. — Я хочу поблагодарить тебя, Виктор, — усмехнулся я ему в лицо, — я всегда твердил, что не боюсь боли. Теперь я убедился, что был прав. — Какая лесть. Я ее не достоин, — рассмеялся Виктор, что он имеет в виду? — Разве лесть? Прекрати меня разочаровывать, Розье, — ответил я ему уверенно, на самом деле переставая уважать этого мужчину, как раньше. Он говорит глупости. Я все же не мальчишка. — Я смотрю, — уже более несдержанный тон, оказывается, и он поддается на провокацию, — дворняжке захотелось полаять? Следи за тем, — шипя, произнес он, — на кого тявкаешь. Я никак не отреагировал. Просто так меня не запугать, лишь меняясь в голосе. Я знаю, что больше ты меня не тронешь, что бы ты не говорил, Виктор. Я тебе нужен, но уже не интересен как жертва. — То котеночек, то шавка. Как непоследовательно. — Непоследовательно? Когда встал под мое крыло? — не понял он меня. — Держу врагов близко, — сладко улыбнулся я ему. — А своих рабов еще ближе. — Как говорил Аристотель: «Раб — это продолжение тела его господина». Мои мальчики это понимают. Но куда тебе до этого? — Поближе, чем тебе, — кажется, я вывел его из себя, как чудесно. — Ты так меня и не поцеловал. Неужели разонравился, или боишься, что шавка тебе лицо раздерет? — откровенно смеялся я над ним, чувствуя себя вновь равным ему. Может, перевес на его стороне, но что он знает обо мне? Недовольно шикнув, он наклонился ко мне и сжал рукой горло, перекрыв доступ к кислороду. Я глотал воздух, стараясь ухватить хоть немного, но мои тщетные попытки были прерваны тем самым поцелуем, которого я требовал. Жарко и влажно, его язык проникает в мой рот, заставляя меня прочувствовать свое бессилие в данный момент. Но вот поцелуй разорвался, и я закашлялся. — Теперь ты вспомнил, кто тут главный? — почти утвердительно спросил он, пока я тер кожу на шее. Будет синяк. Но я чувствовал себя прекрасно, как бы он не хотел мне доказать, что я под ним и сейчас, в этом я был уже не уверен, а он сам уверен в этом? Думаю, он просто не осознает очевидной истины. — Господин Розье, не смешите меня. Спасибо, что навестили. Свободны, — приказал я ему, насмехаясь над ним. — Запомни, в следующий раз я этим не ограничусь, — он наклонился к моему уху так, что я почувствовал жаркое дыхание, — Все будет намного серьезнее, —, а потом поднялся, стряхнул невидимую пыль с костюма и подошел к двери, оглядываясь, он попытался сказать прежним веселым тоном, но получилось нечто серьезное и раздраженное. — Поправляйся. С нетерпением жду тебя на работе, — он вышел, а я немного посмеялся и сказал в пустоту: — Ты даже не представляешь, Виктор Розье, насколько серьезно.