Марсель и Море

«Лииииисссс» — завывал ветер, и этот то ли крик, то ли стон метался среди деревьев и возвращался к беспокойному морю. «Лииииисссс» — море словно выдыхало мольбу вернуться, и пенящиеся волны разбивались о большие округлые камни, усеивающие пустынный берег. «Лииииисссс» — долетающие до маяка брызги были похожи на слезы, которых не видел тот, кому они предназначались. Маленький мальчик печально улыбнулся и приложил свою крошечную ладошку к стеклу, как будто хотел через разделяющее их расстояние прикоснуться к взбесившейся стихии и облегчить ее боль. Покусал губы, нахмурился, отвернулся от окна и подошёл к пожилому мужчине, уютно сидящему под пушистым пледом с книгой в руках в кресле-качалке. — Деда, хочу на ручки, — надулся Марсель и свел черные бровки на переносице, чтобы дедушке сразу стало понятно, что причина посидеть на коленках веская. Старик, зная, что в шторм внуку всегда не по себе, отложил книгу на маленький столик рядом с креслом, откинул плед и подождал, когда мальчик усядется на колени, мелко подрагивая всем телом. — Морю снова плохо, да, Марсель? — Да, Деда, опять зовёт Лиса, но он так и не приходит. Не люблю, когда Морю плохо, тогда я тоже себя нехорошо чувствую. — Мне тоже не по себе, когда на море шторм. Жалко, что уже поздно и пора спать. Волны большие, а ручки у тебя маленькие, — не удастся в такую непогоду обнять море и успокоить, зато завтра ты проснешься и побежишь с ним здороваться, утешишь его и все опять будет хорошо.  — Да, Деда, завтра я обниму и успокою Море, чтобы оно не плакало, — согласился мальчик, устраиваясь поуютнее и закрывая глаза. — Я же его люблю, значит, у меня получится. — Конечно, получится. Дедушка гладил черные мальчишеские волосы, обнимая внука рукой под пледом. Он всю свою долгую жизнь был смотрителем этого маяка, но ни разу не слышал, чтобы море звало Лиса. Однако он охотно верил Марселю, что водное пространство зовёт то ли человека с таким именем, то ли действительно лиса, ведь сам всегда считал, что море не просто водоем, у него есть душа и личность.  — Деда, а почему люди считают, что море злое? — сонно поинтересовался внук. — Море не злое. Кто-то считает его чудовищем, кто-то говорит, что оно губит людей, но оно не такое. Настоящее чудовище — это ветер, а море — оно просто переменчивое, как юная девушка: то сердится, то заигрывает, потом вдруг нахмурится, но тут же весело рассмеется. Я люблю море за его настроение, за его душу и его красоту. А вот ветер… он иногда топит корабли и ломает деревья. — Я тоже люблю море, Деда. Оно классное, теплое и хорошее. Мне нравится с ним играть, рассказывать ему истории, смеяться вместе с ним… А когда ему плохо, хочется его обнять, но я не могу… у меня ручки маленькие… — Марсель начал клевать носом и засопел, уткнувшись дедушке в шею. Старик ещё посидел, гладя уснувшего внука по голове, а потом осторожно поднялся, откинув в сторону пушистый клетчатый плед и прислушался к бушующему прямо за окном шторму: воющему ветру, как будто выстанывающему чье-то имя, к волнам, с грохотом бьющим в каменистый берег небольшого островка, так сильно, что капли долетают до окна маяка и оседают на нем слезами моря. Он вздохнул и понес внука на кровать. Аккуратно раздевая мальчика и осторожно накрывая одеялом, он вспоминал, сколько раз наблюдал сам за волнением моря, пенящейся водой и волнами, облизывающими камни и песок, подбирающимися все ближе и ближе к белым бокам башни, будто намеревающимися поглотить маяк вместе с его смотрителем. Как ни странно, но штормы совпадали с его приступами хандры и меланхолии. Когда он был моложе, то выходил на берег и стоял, впитывая буйство стихии, жмурясь от соленых брызг и улыбаясь, когда волны его окатывали с головы до ног. После таких «поцелуев моря», как он их про себя называл, боль и тоска его оставляли, будто смытые бурей, и трепыхающееся в горле сердце переставало рваться наружу и успокаивалось. Наступал новый день, ярко светило солнышко, и море подмигивало ему, как бы напоминая, что «все проходит и это пройдет», а он ему несмело улыбался, закрывая глаза сложенной домиком ладонью, вдыхал полной грудью терпкий морской воздух и верил, что все, что ни делается, — к лучшему. Поэтому он очень хорошо понимал желание Марселя выбежать на берег и просто быть рядом: заверять, что все будет хорошо, плакать, как будто чужая боль — твоя собственная, жмуриться от порывов ветра и соленой воды, но не отворачиваться, а продолжать стоять, каждой клеточкой впитывая горечь, обиду, отчаяние и печаль, деля переживания на двоих, не разбирая, что твое, а что — чужое. Старик улыбнулся, с теплотой продолжая размышлять о море, возле которого провел всю свою жизнь. Теперь его внук, так же как и он, разделяет любовь к водной стихии: Марсель каждый день, в любую погоду бежал к морю, опускал ладошки в воду, заявляя, что так он «гладит море, потому что тому одиноко». А он шел за ним следом, стоял на берегу, рассматривая горизонт и наблюдая за внуком, мысленно здоровался с морем и адресовал ему бесконечные монологи, пока Марсель не признавался, что проголодался и пора возвращаться. Море заполняло всю жизнь его маленького внука: дни он проводил на берегу, а ночью видел сны о море. Марселю оно снилось чуть ли не каждую ночь. Утром, за завтраком, он рассказывал дедушке, как Море было радо ему: ласково облизывало ноги, словно большой кот влажным языком, когда он заходил в воду, оно искрилось на солнце, как драгоценные камни в коронах сказочных королей, о которых они читали в книгах, подмигивало ему солнечными зайчиками, улыбалось рябью на воде и тихо смеялось шумом набегающих волн. Марсель улыбался Морю в ответ, гладил его руками, погружая ладошки в теплую приятную воду, пропускал морскую пену сквозь пальцы, хихикал от щекочущих прикосновений и рассказывал разные истории, чтобы Морю было хорошо и не скучно. В некоторых снах Море обнимало Марселя, и он плыл в его глубинах, рассматривая жителей подводного мира и улыбался, — здесь было так красиво! Море показывало ему стайки ярких рыбок, которые живописно расплывались в стороны при его появлении, разноцветные коралловые рифы, тянущиеся на многие километры, и красивых медуз, чьи полупрозрачные тела напоминали желе, а щупальца причудливой бахромой изгибались в воде. Увиденное во сне приводило мальчика в неописуемый восторг, и он выдумывал целые истории про девушек в разноцветных платьях, водящих с сестрами хороводы на дне морском. В своих снах он трогал пурпурных, покрытых присосками осьминогов, плавал с дельфинами и катался на спинах огромных китов, разглядывал затонувшие корабли, открывал сундуки с сокровищами и исследовал таинственные подводные пещеры. А утром, наспех позавтракав, он мчался на берег, радостно крича во все горло приветы Морю и счастливо смеясь, когда волны ударялись о его босые ножки. Марсель беззаветно любил Море, как любить могут только дети: искренне и проникновенно, относился к нему как близкому другу, который всегда радуется, когда его навещают, ведь знает, что Марсель любит его всем сердцем, и, когда они вместе, им обоим не одиноко, и не стоит скучать по своему ушедшему другу Лису, ибо у Моря теперь есть Марсель. Марсель никогда не видел Лиса, но безоговорочно верил, что тот некогда существовал. Он расспрашивал дедушку, может тот видел Лиса, по которому так скучает Море, но дедушке нечего было ответить, — ни человека с таким именем, ни лиса, он около моря не встречал. Тогда Марсель решил, что не видел Лиса, потому что Лис ушел давно, Марсель же маленький. Скорее всего, Лис и Море просто встречались и дружили тогда, когда он ещё не мог ходить. Зато теперь он вырос, готов приходить и утешать Море, разговаривать с ним, гладить его, сидеть с ним рядышком, чтобы оно знало, что уже больше не одно, готов плавать в нем и восхищаться его глубиной и красотой, готов быть с ним так долго, сколько сможет. Дедушка улыбнулся своим мыслям о внуке, поцеловал в черную макушку и прошептал: — Пусть тебе сегодня тоже приснится Море. Мальчик улыбнулся во сне и прошептал в ответ: — Море. Я люблю тебя, Море…