Жизнь Петира Бейлиша, сына Красса Бейлиша, браавосийца, написанная им самим в Штормовом Пределе

Так, без приключений, за исключением небольшого приступа лихорадки, которая немного помешала моему путешествию, я добрался до Солеварен, где и продал лошадь. На вырученные деньги я сговорился с капитаном кеча отвезти меня в Браавос, заплатив два оленя за каюту и еду. Понуждаемый своим горем, несмотря на риск, который это предприятие представляло, я уговорил доброго кормчего бросить якорь на траверзе Пальцев, чтобы сойти на берег и попрощаться с моим бедным отцом. Надо сказать, что перед тем, как отправиться в плавание, для того, чтобы скоротать время, зашёл я выпить доброго вина, да как-то само собой присел за игру в кости. Был там среди игроков некий сир Фрей, с эдакими усишками и носиком, неведомо как в таверну затесавшийся, боцман один и ещё всякие гуляки. Бросали мы по сотой части гроша, что приводило к игре плавной и неспешной. Подсел к нам один дорниец, настаивая, что будет бросать своими костями, а поскольку известны дорнийцы как мошенники и жулики, то никто ему такого не позволил. Только хоть и бросал теми же костями, что и все, но в игре ушёл в великий отрыв. Боцман же ему позавидовал и, улыбаясь некоим скверным образом, сказал, что если дорниец не прекратит закручивать кости, то покажет тот ему лик Неведомого. Дорниец же не растерялся, ответив, что немедленно поставит перед ним такую свечу, что тот навсегда зажмурится. На этом игра и прекратилась, поскольку дорниец за кинжалишко схватился, а все прочие навалились на него и выкинули за дверь. В этой великой суматохе какой-то мошенник срезал у сира Фрея кошель, и тот не нашел ничего лучше, чем поносными словами на всех ругаться, со значением обтирая рукоять меча, который у него был на поясе подвешен. И вот если бы не рассказывал я правду о тех случаях, когда поступал я дурно, то и другие, где я осознаю, что поступаю хорошо, не сошли бы за истинные. Поэтому сознаю я, что совершил тогда ошибку, обидевшись на поносные речи этого хорька и присоединившись к его наказанию, поскольку, если бы я знал, что он настолько слабый человек, то не тронул бы его и пальцем, а так случилось, что впал я от его слов в бесовское неистовство, и получил тот Фрей такое неудобное увечье, что никоим образом в мои намерения ничуть не входило. В пути немало сдружившись с капитаном, я предавался с ним беседам, как пустопорожним, так и ученым. С немалым удивлением узнал я от него, что компасом при навигации в океане не пользуются, поскольку дно богато железными залежами, отклоняющими стрелку, а ориентируются по звездам, пользуясь секстаном и хронометром с великим искусством. Основные же морские пути пролегают вдоль океанских течений, чем пользуются пираты Ступеней и Железных островов, чтобы совершать свои грабежи. Хоть я и прельстился толикой пустой надежды, сойдя на берег, что известия о кончине моего родителя были ложными, нашёл я башню покинутой, дверь заложенной замком и засовом и заросшей травой. Отворив её с немалым трудом, я спустился в подвал, где и встал на колени отдать последние почести. Кости были погребены за свежей кирпичной стеной, на которой была закреплена табличка с надписью: “Здесь лежит Красс Бейлиш, лорд Пальца, последний своего имени.” Увидев эти слова, испытал я такое горе, что расплакался и с таким вот заплаканным лицом вышел наружу. Не различая дороги, пошёл я к берегу, и повстречался мне арендатор моего отца по имени Граг Пастух. Стал он учинять мне великие ласки и зазывать к нему в дом, чтобы отдать мне письмо, оставленное моим отцом. Упередив матросов, что задержусь ещё немного, я пошёл за Грагом, надеясь получить последнее напутствие своего бедного родителя. Проживал же этот Граг в землянке, так запрятанной среди скал, что если не знать где искать, то и не найдёшь. И когда мы к ней подходили, то закричал он громко: “Это я иду, а со мной - молодой Бейлиш!”. Мне же указал в щель между скал: -- Сюда, ваша милость, здесь будет вход в мой скромный дом. Когда же принаклонился я, чтобы пройти под притолокой, ударил этот мерзавец сзади меня по голове так, что в глазах второе солнце вспыхнуло. А надо сказать, что меча у меня не было, поскольку выдавал я себя за кузнеца простого сословия, только длинный нож, который сам и выковал. Я было потянулся за ним, но Граг придавил меня к земле, а его жена нож мне из руки выкрутила. -- Мерзавец! Блудница бесстыжая! - ругал я его всякими поносными словами, но тот не отпускал и велел жене тащить веревку, какой он скотину привязывает, и та, с его помощью, меня накрепко и скрутила. -- Неужели ты видел мало хорошего от моего отца? - спрашивал я его. - К чему ты платишь презлым за предобрейшее? -- Так-то оно так, - отвечал этот скотина, - но лорд Аррен платит за твою голову золотой дракон и два, если она будет с телом. Время, пока ждали людей Аррена, стало для меня тяжким испытанием, поскольку этот мерзавец меня не кормил, а поил и вовсе от случая к случаю. Так, страдая от голода и жажды, как-то закрыл я глаза, и подхватило меня будто ветром невидимым и перенесло в пещеру, где горели огни и пахло серой, как будто бы в преисподней, и слышал я, как ходит некто вокруг, скрежеща железом, но никого увидеть не мог. И должен был бы я испытать страх великий, но не поддался, обратив мысли к Господу, принявшись возносить хвалу такими словами: ”О истинный Сын Божий, я молю Тебя ради Рождества Твоего, ради Твоей крестной смерти и ради славного Твоего Воскресения, чтобы развеял Ты тьму и увидел я солнце; но если Ты меня удостоишь, то обещаю я, буде дозволишь Ты, поклониться гробу Твоему.” Тут как будто бы свет начал спускаться ко мне, и вскричал я: “Аллилуйя, аллилуйя, слава тебе, Боже!”. А тот, кто ходил во тьме, отступил и увидел я, что это дракон огромный, рыкающий, и чешуя его была подобна стали, а когти - булатным клинкам. Когда же настало затем следующее утро, очнулся я связанным на рассвете, до восхода солнца, и принялся творить молитвы, еще более прилежно, чем когда-либо творил прежде, поскольку послал мне Христос испытание, и спрашивал я его с великой мольбой, в чем причина, за какой грех я несу такое великое наказание. Приехал за мной сержант и с ним два конных, подняли меня, как был, в нечистотах, и, бросив поперек седла, повезли в Гнездо. *** Хоть и испытывал я волнение за свою несчастную судьбу, в большом зале Гнезда в первую очередь смотрел я не на лордов, что собрались неправедно судить меня, а на потолок зала, поскольку был тот расписан многими удивительными фигурами, изображёнными с таким величавым изяществом, что готов я был их рассматривать с большим вниманием, не говоря уже о троне из чардрева, вырезанном из цельного ствола с ветвями и украшенном резьбой, повествующей о победах Андалов над Первыми Людьми, но меня прервали самым обидным образом. У платформы, где на троне из чардрева сидел лорд Аррен, стоял один служка с рожей эдакой кислой и потной, а глаза у него бегали, и вообще так он трясся, что, думал я, хочет это ископаемое упредить срок, который назначили ему небеса. Ему-то и выпало судить меня, поскольку сам лорд Аррен сидел с лицом скучающим и задумчивым. И начал этот прислужник перечислять мои преступления, сказывая, что ударил я Брандона Старка уже после того, как сдался ему, что ограбил кузнеца на землях лорда Бракена и приложил его так, что тот разумом стал скорбен, а также изувечил сира Корба Фрея, когда тот в Солеварнях в таверне выпивать изволил. И вот, перечислив мои грехи, реальные и мнимые, взялся этот Арреновский крыса выносить мне приговор, не выслушав от меня ни слова. Тут я его прервал, обращаясь ко всем в зале: -- Если угодно вам предъявить мне обвинения, то, по закону и обычаю, я могу требовать испытания поединком, как и всякий человек благородного сословия. Лорд Нестор Ройс, кастелян Долины, покивал. Был он человеком могучим, с широкой грудью и блестящей лысиной, восполнявший нехватку волосьев на голове длинной порослью на подбородке. -- Если будет позволено, - пророкотал он, - хотел бы я выйти против этого самозванца и преподать ему урок. Не думаю, что будет уроном моей чести сделать ему в черепе дырку, чтобы через нее в голову Бейлиша попало немного разума и манер. С этими словами сжал он со значением свой соколиный молот и на лорда Аррена выжидающе посмотрел. Прочие лорды тоже присоединились, поскольку никто не хотел идти против обычая и судить благородного как обычного бродягу. -- Что же, - произнес лорд Аррен. - Будет ли у тебя защитник, Бейлиш? Или же ты будешь защищать сам себя? Оглядевшись, не увидел я на лицах собравшихся ни сочувствия, ни сострадания. Тем не менее, спросил я их, не выступит ли кто за меня, поскольку всякому ясно, что сия расправа бессудно и беззаконно попирает законы божеские и обычаи человеческие, поскольку со Старком я честно сразился, а в иных случаях только защищал живот свой и иной возможности ответить не имел. Одни на это рассмеялись прескотинейше, другие же глаза отвели. Некий же человек из Игенов, какового я узнал по гербу с сарацинским месяцем и пентаклем, и вовсе предложил не тратить зря времени и выкинуть меня через Лунную дверь. Я же сказал себе: “Пусть у меня отбирают достоинство и имущество, то ещё отдавать и жизнь?” Укрепив себя подобными размышлениями, и, поскольку не видел на лицах собравшихся ни сочувствия, ни сострадания, я шагнул вперед: -- Буде позволено мне взять в руки добрый меч, докажу я, что все эти слова - наветы и клевета! -- Кто будет чемпионом Долины? - спросил лорд Аррен. Поднялся великий шум, поскольку собравшиеся лорды видели мою невеликую стать и почитали дело простым, забавным и почётным. Наконец, после долгих разговоров вышел против меня один рыцарь. Одет он был в чешуйчатый доспех, на шлеме имел гребень, а еще закрывался большим щитом на манер черепахи. На этом щите был герб Арренов - сокол над полумесяцем, но был мазила, его нарисовавший, настолько бесталанен, что походил этот рисунок не на птицу, а на хер с крылышками. Мне же дали клевец, простой и безыскусный, каковыми были вооружены стражники, и такую же простую броню. За время в неволе я сильно ослаб, и уповал только на волю Господа, что он попустит превзойти это испытание. Как мы сошлись, принялся я размахивать этим клевцом в великой ярости, но не чувствовал силы ни в руках, ни в коленях, и как ни старался я уязвить его ногу или же поразить голову, на все мои попытки закрывался он щитом и наступал, прижимая меня к стене. Наконец, увидев, что обессилел я, ударил он меня в грудь ребром щита и под ним в живот мечом ткнул. Боль от этого была такая неописуемая, что казалось - не будет ей конца, так что взмолился я про себя, вопрошая Господа избавить меня от такого ожесточения, и принял удар в грудь, принесший забвение, зная что ждёт меня жизнь вечная.