Adrenaline

Я лежал в забытьи и у меня было лишь одно желание — умереть. Префектура Канагава. Город Йокогама. С весной в город приходит жизнь. Солнечные лучи начинают пригревать сильнее, начинают цвести сливы и сакура. В парках всё чаще можно встретить пришедшие на ханами* парочки, что завороженно любуются их цветками, этой мимолётной красотой и нежностью. С самого утра и до позднего вечера на улицах ходят толпы людей. Кто-то идёт на работу или учёбу, кто-то выгуливает собак, кто-то идёт веселиться с друзьями. Это были как жители города, так и туристы, наплыв которых в это время для Йокогамы был совершенно привычным. Это был пик продаж у торговцев в различных сувенирных лавочках и огромное количество посетителей во всевозможных кафе, особенно с традиционной кухней. Жизнь кипит. В такие моменты я особенно рад, что живу в одном из относительно тихих районов, куда крайне редко заглядывают туристы. Цуруми — район на северной окраине Йокогамы, где история смешивается с индустриальным ландшафтом. Здесь почти не бывает иностранцев, они предпочитают остаться в более популярных частях города. Но именно это и привлекает в Цуруми: аутентичность и спокойствие. Старые заводские трубы, возвышающиеся над горизонтом, узкие улочки с маленькими семейными ресторанчиками, где можно отведать настоящий рамен без очередей и переплаты, небольшой храм Содзидзи, куда местные жители приходят помолиться каждое утро. И самое главное — полное отсутствие той суеты, что царит в центре. Дом Осаму стоит на тихой улице, в десяти минутах ходьбы от станции. Двухэтажное здание в традиционном стиле, с маленьким садом, огороженным бамбуковым забором. Старый дуб во дворе — единственное, что осталось от прежних хозяев. Каждое утро его ветви отбрасывают причудливые тени на занавески, и Осаму всегда казалось, что они тянутся к нему, словно костлявые пальцы, пытающиеся затянуть в свой древесный плен. Впрочем, это лишь одна из многих странных фантазий. По вечерам, когда Осаму возвращается из института, в окнах соседних домов уже горит свет. Семьи собираются за ужином, обсуждают прошедший день, строят планы на будущее. Обычные люди с обычными жизнями. Он часто наблюдает за ними, проходя мимо, и каждый раз удивляется, как им удаётся находить радость в такой рутине. Неужели им не кажется, что каждый день — это лишь бессмысленное повторение предыдущего? Он считает, что их спасает неосознанность. Когда не задумываешься о сути вещей, жить становится проще.

***

В комнате раздался назойливый звон будильника. Парень, лежащий в кровати, кое-как разлепил глаза и перевёл на него взгляд, вздохнув, протянул руку, выключая это адское изобретение. В том, что оно именно адское — сомнений никаких не было. Кто же ещё мог изобрести подобное, как не сам Дьявол? Часы показывали шесть утра. За окнами уже давно было светло, однако вставать совершенно не хотелось, поэтому он просто лежал в постели, уставившись в потолок. Прошло минут пять, может, больше. Голова была совершенно свободна от мыслей и уже опять начинало клонить в сон, как вдруг откуда-то с лестницы раздался крик: — Осаму, поднимайся! Ты в институт опоздаешь, — после этого он услышал лёгкие шаги, направляющиеся к его комнате. — Уже встаю, мам, — сонным голосом ответил он, когда дверь открылась и в проёме показалась среднего роста женщина. Её каштановые волосы были собраны в аккуратный пучок, в зелёных глазах сверкали жизнерадостные искорки. Она была одета в простое домашнее платье, но даже в таком наряде умудрялась выглядеть элегантно. На шее висел маленький серебряный кулон — подарок отца на их десятую годовщину свадьбы. Осаму помнил, как отец волновался, выбирая его, а потом долго не решался вручить, боясь, что жене не понравится. С тех пор Этсуко никогда его не снимала. Даже сейчас, когда они уже не вместе. Осаму всегда удивлялся, как это ей удаётся быть такой активной. В свои двадцать он уже изрядно устал от жизни, так что он совсем не понимал, как в тридцать девять лет (а для него это, казалось, было уже чуть ли не старостью) можно быть настолько позитивным человеком. Она даже не выглядела на свои годы, максимум ей можно было дать двадцать девять. Осаму перевёл взгляд на руки матери. Возраст женщины по её рукам он умел определять мастерски. Его научил этому старик Тазуно, у которого он часто в детстве покупал свежую рыбу. Как-то даже улизнул без ведома родителей с ним на рыбалку. Он тогда поймал несколько скумбрий, одна из которых была весьма крупной, и очень гордился своим первым уловом, однако восторг немного притих, когда дома он получил нагоняй от обеспокоенной матери. Руки Этсуко были нежными, с тонкими пальцами, но кожа на них уже начала терять упругость, а вены проступали отчётливее, чем раньше. Эти руки много работали — готовили еду, стирали, убирали, гладили одежду — но никогда не жаловались. В детстве Осаму любил наблюдать, как мама вышивает или занимается икебаной. Её пальцы двигались с такой грацией, что это напоминало танец. Сейчас он редко видел, чтобы она занималась чем-то подобным — всё больше домашняя рутина. — Осаму? — Вновь вырвал его из задумчивости мягкий голос. Из-за полуприкрытых штор в комнату проникали солнечные лучи, рисуя на полу замысловатые узоры. Осаму проследил взглядом за движением одного из них. Интересно, куда уходит свет, когда его поглощает тьма? Исчезает ли он бесследно или просто меняет форму? Философские вопросы всегда приходили к нему в самые неподходящие моменты — например, когда нужно было вставать и собираться в институт. — Через пять минут спущусь, — он вяло улыбнулся, а когда двери за Этсуко закрылись, вновь откинулся на мягкие подушки. Впрочем, ненадолго. Как бы ни был ненавистен ему институт и каким бы увлекательным ни выглядел сейчас потолок его комнаты, а опаздывать было нельзя. Первой парой — Аюдзава-сенсей, а эта старая ведьма уже несколько раз писала на него жалобы из-за опозданий и лишний раз рисковать не хотелось. Он поднялся с постели и натянул брюки. Комната Осаму была небольшой, но уютной. Кровать у окна, письменный стол, заваленный книгами и тетрадями, шкаф с одеждой и несколько полок с книгами. На стене висел старый плакат с изображением группы The Smiths — единственное украшение, которое он позволил себе повесить. Морриси с его меланхоличным взглядом казался единственным человеком, который по-настоящему понимал, что творится в душе Осаму. — Очередное утро, когда я, к сожалению, проснулся, — обречённо изрёк он, заканчивая с пуговицами на белой рубашке. Зеркало на дверце шкафа отразило худощавого молодого человека с темными кругами под глазами и бледной кожей. Волосы цвета каштана, слегка взъерошенные после сна, глаза — карие, как у отца, но без живого блеска. Всё в его внешности говорило об усталости, хотя день ещё даже не начался. Запихнув галстук в карман пиджака, он вышел из комнаты и, сбежав по лестнице, зашёл на кухню, взял с тарелки бутерброд и выскочил из дома, не обращая внимания на возмущение со стороны матери, так как иначе точно опоздал бы. — Осаму! Хотя бы кофе выпей! — донеслось ему вслед, но он уже закрывал за собой калитку. Утренний Цуруми встретил его прохладой и влажным воздухом. Ночью, видимо, прошёл дождь — на асфальте ещё виднелись лужи, а капли воды поблескивали на листьях растений. Пара пожилых соседей уже занималась уборкой перед своими домами. Увидев Осаму, они вежливо поклонились. Он ответил тем же, хотя внутренне поморщился от необходимости соблюдать эти социальные ритуалы. Пришлось даже взять машину, хотя обычно Осаму предпочитал пешие прогулки. Да и водил он не особо хорошо. Но на этот раз подаренный отцом на восемнадцатилетие чёрный кадиллак пришёлся как никогда кстати. Отец Осаму, Дазай Хироаки, был успешным бизнесменом и часто отсутствовал дома из-за командировок (Осаму подозревает, что именно это и было основной причиной развода родителей. Слишком частое отсутствие отца дома). Хироаки считал, что сын должен иметь всё самое лучшее, поэтому на его восемнадцатилетие подарил ему автомобиль, о котором многие могли только мечтать. Хироаки хотел, чтобы сын пошёл по его стопам, изучал экономику и в будущем возглавил семейный бизнес. Осаму же выбрал литературу. Несмотря на разочарование отца, конфликта не возникло. Хироаки уважал выбор сына и ставил в приоритет его счастье. Чёрный кадиллак выделялся среди других машин в их районе. Соседи часто шептались за спиной, называя семью Дазай «выскочками», но в лицо всегда были вежливы и почтительны. Осаму ненавидел эту машину — она была слишком заметной, слишком дорогой, слишком… слишком. Но сегодня выбора не было. Он сел за руль, положил рюкзак на пассажирское сиденье и завёл двигатель. Мощный мотор тихо заурчал, и машина плавно тронулась с места. По дороге в институт Осаму включил радио. Из динамиков полилась какая-то попсовая мелодия. Он поморщился и переключил на станцию, где обычно играл джаз. Сегодня там передавали композицию Майлза Дэвиса. Меланхоличные звуки трубы идеально соответствовали настроению Осаму. Дорога проходила через промышленную часть Цуруми. Здесь располагались фабрики и заводы, большинство из которых были построены ещё в период экономического бума. Некоторые из них уже закрылись, оставив после себя заброшенные здания с разбитыми окнами и обшарпанными стенами. Осаму нравились эти руины — в них было что-то поэтичное, напоминающее о бренности всего сущего.

***

Осаму подъехал к одному из множества корпусов института — красивому высотному зданию — припарковал автомобиль на стоянке, которая находилась совсем рядом с территорией института и, разблокировав телефон, посмотрел на время. Он приехал раньше, чем ожидал, так что дальше направился не торопясь. Его институт считался одним из престижных учебных заведений в регионе. Его здание, построенное в современном стиле, с большими стеклянными окнами и геометрическими формами, выделялось на фоне остальной застройки. В институте обучалось около трёх тысяч студентов различных специальностей, связанных с литературой, искусством и гуманитарными науками. Осаму учился здесь уже второй год на факультете современной литературы. Он выбрал эту специальность не только потому, что он любил литературу, но и потому, что не знал, чем ещё заниматься. Писательство казалось ему занятием, которое не требует особого взаимодействия с людьми, а это было именно то, чего он хотел. Ездил он всегда медленно, но сейчас даже таким образом можно добраться до цели быстрее, чем пешком. Хуже пробок на дорогах могут быть только скопления людей на улицах. Зайдя во двор, парень увидел, что тот уже практически опустел. Это не было редкостью, так как многие утром предпочитали поспать лишних пять минут за партой, чем толпиться во дворе. Лишь кое-где ещё стояли небольшие сборища студентов. Внутренний двор института был оформлен в традиционном японском стиле, с аккуратно подстриженными деревьями бонсай, каменными дорожками и небольшим прудом, в котором плавали красно-золотые карпы. Весной здесь цвели сакуры и сливы, создавая поистине живописную картину. В обеденное время студенты часто собирались здесь, чтобы перекусить или просто отдохнуть между занятиями. Сейчас же, ранним утром, двор был почти пуст. Кто-то курил, пока не видели учителя, кто-то просто делился со своими товарищами очередной услышанной от кого-то и, уже значительно приукрашенной, сплетней. Ближайшая группа из нескольких человек как раз относилась к последнему типу. Три девушки и парень стояли возле одной из скамеек, увлечённо обсуждая что-то. Девушка с блондом громко смеялась, запрокидывая голову назад. Её смех был резким и неприятным, как скрежет ногтей по стеклу. Рядом с ней стояла высокая брюнетка в короткой юбке и блузке с глубоким вырезом. Третья девушка была неприметной, с короткими тёмными волосами и в очках — типичная «серая мышка», которая стремится попасть в компанию популярных студентов. Парень, стоявший с ними, был одет в модную куртку и дорогие джинсы. Его волосы были уложены гелем, а на запястье блестели дорогие часы. Прислушавшись, он узнал, что жертвой сплетен стала Мэри Бронте, третьекурсница с исторического факультета. Это была очень тихая и скромная девушка с довольно привлекательной, по его мнению, внешностью. Она сторонилась практически всех, уделяя почти всё своё время учёбе и подработке. Мэри была наполовину англичанкой (отсюда и необычная фамилия), наполовину японкой. У неё были каштановые волосы с рыжеватым оттенком, светлая кожа и серо-голубые глаза. Она всегда носила простую одежду, не пользовалась косметикой и держалась особняком. Осаму несколько раз видел её в библиотеке, где она могла часами сидеть за книгами, полностью погрузившись в чтение. Однажды они столкнулись в секции зарубежной литературы, и Осаму заметил, что она читает Сартра на французском. Это произвело на него впечатление, хотя он никогда не признался бы в этом. Наоми, с факультета менеджмента, рассказывала сейчас, что та трахалась с Акисэ и уверяла, что чуть ли не сама была свидетельницей тому, как Бронте отсасывала ему и что, если бы её юбка была чуть короче, наверняка было бы видно стёртые колени. Наоми была той самой девушкой с осветлёнными волосами. Она говорила громко, активно жестикулируя и периодически поправляя волосы. Её глаза горели злым восторгом, когда она рассказывала эту историю. Акисэ, о котором шла речь, был сыном известного политика и считался одним из самых желанных парней в институте. Высокий, спортивный, с безупречной улыбкой и аристократическими манерами, он был полной противоположностью тихой и замкнутой Мэри. — …и представляете, она ещё строит из себя недотрогу! — продолжала Наоми, понизив голос до драматического шёпота. — А сама только и ждёт, когда останется с ним наедине. Юбку задрала так, что всё было видно! — Да ладно, — протянула брюнетка, хихикая. — Может, она просто помогала ему с учёбой? — Ага, с «учёбой», — Наоми сделала непристойный жест рукой, вызвав новый взрыв смеха у своих слушателей. Осаму поморщился. С Мэри он пусть и не был хорошо знаком, но им приходилось общаться несколько раз и после этого во все эти грязные слухи совсем не верилось, так как девушка была идеальным примером того, как должны выглядеть ангелы. Во всяком случае ему так показалось. А он неплохо разбирался в людях. Их первая встреча произошла в библиотеке, когда Осаму искал редкое издание Камю. Мэри тогда помогла ему найти книгу, которая оказалась не на той полке, где должна была быть. Они разговорились, и Осаму был удивлён её знанием экзистенциальной философии. Потом они несколько раз пересекались на лекциях по мировой литературе, которые Мэри посещала дополнительно к своей основной программе. Она всегда была вежлива, но держала дистанцию, никогда не делясь личной информацией. В ней чувствовалась какая-то тайна, которая невольно привлекала внимание Осаму. В общем-то, обычно он не верил сплетням, а особенно из уст Наоми. Эта особа вообще всегда вызывала у него отвращение. Для неё ничего не стоило опуститься на колени перед едва знакомым парнем. Из-за её лёгкой доступности, её приглашали на все вечеринки. Кажется, она чуть ли не гордилась тем, что перетрахалась с большей частью парней в институте. Наоми Хейз происходила из обеспеченной семьи — её отец был владельцем сети ресторанов в Йокогаме. Она могла позволить себе дорогую одежду, последние модели телефонов и регулярные походы в салоны красоты. В институте она училась без особого энтузиазма, больше интересуясь вечеринками и отношениями. Её громкий смех часто раздавался в коридорах, а преподаватели морщились, когда видели её имя в списке студентов. Осаму хотел было оставить едкий комментарий к её увлекательной истории, но отчего-то передумал. Возможно, потому что не хотел тратить энергию на разговор с Наоми, а может, просто не видел смысла защищать Мэри, которая, вероятно, даже не узнает об этих сплетнях. Перебросив рюкзак через плечо, он направился в институт. Помещение встретило его приятной прохладой. Длинные коридоры института были заполнены студентами, спешащими на занятия. Кто-то торопливо просматривал конспекты, кто-то доедал наспех купленный завтрак, кто-то просто сонно брёл в сторону аудиторий. Осаму шёл, стараясь не встречаться ни с кем взглядом. Он не любил случайные разговоры и приветствия, предпочитая оставаться незамеченным. На стенах висели портреты известных японских писателей и поэтов, а также работы студентов факультета искусств. Окна выходили во внутренний двор, и сквозь них проникал солнечный свет, создавая на полу причудливые узоры. В воздухе витал запах бумаги, чернил и лёгкий аромат кофе из кафетерия, расположенного на первом этаже.

***

Зайдя в нужную аудиторию, Осаму устало упал на стул возле окна. Это всегда было его любимым местом. Если только в институте вообще может быть любимое место. Аудитория 302 была одной из самых больших в институте. Ряды столов поднимались амфитеатром, что позволяло видеть доску с любого места. Окна выходили на восточную сторону, и по утрам солнце заливало помещение ярким светом. Осаму всегда выбирал место у окна — отсюда можно было наблюдать за облаками, деревьями во дворе или просто смотреть вдаль, когда лекция становилась особенно скучной. Он окинул взглядом аудиторию, которая ещё не до конца наполнилась учащимися. Меньше всего на свете ему сейчас хотелось быть здесь. До начала занятий было ещё минут пятнадцать, так что он спрятал лицо в изгибе локтя, делая вид, что уснул, чтобы не вступать ни в какие разговоры. Он надеялся, что никому не взбредёт в голову идея его разбудить. Однако он ошибся. — Ээээй, Осаму, — окликнул его Тошиюки. Он уселся на соседний стул, закидывая руку на плечо Дазая. Тошиюки Ёсида был полной противоположностью Осаму. Энергичный, общительный, всегда в хорошем настроении, он умудрялся находить положительные стороны в любой ситуации. Его короткие чёрные волосы всегда были взъерошены, а в карих глазах постоянно плясали озорные искорки. Он носил яркие футболки, джинсы с модными дырками и цветные кроссовки. На шее у него висело несколько кулонов разной формы, а на запястье — плетёные браслеты. Они познакомились ещё на вступительных экзаменах, когда Тошиюки, опоздав и запыхавшись, плюхнулся за соседний стол и тут же начал искать у Осаму запасную ручку. С тех пор он прицепился к Дазаю, как репейник, несмотря на все попытки последнего держаться в стороне. Тошиюки учился на том же факультете, что и Осаму. — Чего тебе, недоумок? — недовольно ответил парень, скидывая с плеч руку друга, — Надеюсь что-то важное, потому что ненавижу, когда меня будят просто так. — Не будь такой букой, — Тошиюки хитро сощурил глаза, — слышал, в воскресенье в полночь будут гонки, Check-point**? Пойдёшь? Уличные гонки были нелегальным, но популярным развлечением среди молодёжи Йокогамы. Несколько раз в месяц в разных частях города собирались десятки машин с модифицированными двигателями, яркими неоновыми подсветками и громкими стереосистемами. Гонщики соревновались на скорость, проезжая от одной контрольной точки до другой через весь город. Полиция пыталась бороться с этим явлением, но организаторы были хитры и всегда успевали скрыться до приезда патрулей. — Не интересует. — Да брось! Развеешься, а то вечно ходишь со своей постной миной. Тошиюки был заядлым поклонником этих гонок. Хотя своей машины у него не было, он всегда находил способ добраться до места проведения соревнований и с восторгом наблюдал за рёвом моторов и визгом шин на асфальте. Несколько раз он пытался затащить туда Осаму, но тот всегда отказывался, ссылаясь на более важные дела. Правда заключалась в том, что Дазаю просто не хотелось тратить время на бессмысленное, по его мнению, зрелище. — Извини, что родился с таким лицом, — усмехнувшись, отозвался Осаму, — Я подумаю над этим предложением, если только ты сейчас свалишь и дашь мне поспа…- не успел он договорить, как дверь открылась и в помещение вошла Аюдзава-сенсей. Женщина лет пятидесяти, с маленькими блёклыми глазами, седыми волосами, зализанными в пучок на затылке. Поперёк лба у неё пролегала глубокая морщина, — чёрт. — Уже ухожу! — Тошиюки похлопал приятеля по плечу и, уходя на своё место, подмигнул, — Чувак, это будет круто! Осаму лишь фыркнул и устремил свой взгляд на сенсея, которая как раз принялась отмечать присутствующих. Аюдзава Мичико преподавала классическую японскую литературу уже более тридцати лет. Она была строга, педантична и требовательна. Студенты её боялись, но уважали за глубокие знания и преданность своему предмету. Говорили, что в молодости она была подающей надежды поэтессой, но после личной трагедии (какой именно, никто точно не знал) полностью посвятила себя преподаванию. На её лице редко появлялась улыбка, а взгляд, которым она окидывала аудиторию, мог заставить замолчать даже самых шумных студентов. — Дазай Осаму, — назвала она своим стальным голосом. — Здесь, — он приподнял руку. — Кажется, случится апокалипсис, — ответила Аюдзава и принялась идти дальше по списку, не давая студенту вставить и свои пять копеек. Да ему не очень-то и хотелось. Чтобы пререкаться с этой фурией, надо быть сумасшедшим. Ещё какое-то время в аудитории слышались фамилии и вялые голоса студентов. Когда перекличка была окончена, сенсей приступила к лекции. Сегодня темой была «Внутренняя пустота в произведениях Дазая Осаму». Какая ирония, подумал Осаму, глядя на доску, где сенсей выписывала ключевые понятия. Его родители назвали его в честь этого писателя — одного из самых мрачных и противоречивых авторов в японской литературе. Писателя, который после нескольких неудачных попыток всё-таки покончил с собой в 1948 году, утопившись вместе со своей любовницей. «Прекрасное завершение жизненного пути», — часто думал Осаму, когда читал его биографию. Осаму совершенно её не слушал. Никогда. Однако ещё ни разу ей не удалось застать его своим вопросом врасплох, так как он всегда умудрялся отвечать на всё правильно. Сейчас он думал над тем, стоит ли идти на гонки. И чем дольше он думал, тем больше ему начинало казаться, что идея не так уж и плоха. Может, какой-нибудь из участников не справится с управлением и наконец-то его переедет. Не то чтобы ему непременно хотелось быть сбитым, но как вариант уже начал рассматривать и это. За окном медленно плыли облака, принимая причудливые формы. Одно из них напоминало человеческое лицо с закрытыми глазами. «Как труп», — подумал Осаму и тут же одёрнул себя. В последнее время мысли о смерти приходили к нему всё чаще. Не то чтобы он активно планировал самоубийство, скорее, смерть казалась ему чем-то естественным, логичным завершением бессмысленного существования. Иногда он даже представлял, как это могло бы произойти — случайная авария, падение с высоты, передозировка… Что бы сказала мать? Заплакала бы? А отец? Прилетел бы он на похороны единственного сына или ограничился бы формальным соболезнованием по телефону? Время на парах тянулось невыносимо медленно. Осаму чувствовал, как он постепенно погружается в сон. Со временем клевать носом начинали уже все студенты, кроме нескольких, сидящих за первыми столами. Они постоянно делали какие-то пометки в тетрадях и спрашивали что-то у сенсеев. Кажется, им это всё действительно было интересно. Но конец этим мукам всё-таки пришёл и сонные до этого времени студенты тут же оживились. Осаму закинул учебные принадлежности в рюкзак и направился к выходу. У дверей его догнал Тошиюки. — Осаму, так что там с воскресеньем? — весело спросил он. — Ладно, схожу, — вяло ответил Осаму, всем своим видом показывая, как не по душе ему эта затея, — Чтобы ты отвалил. Не люблю подобное. — Отлично! — Тошиюки буквально засиял от радости. — Встретимся у станции Цуруми в одиннадцать. Оттуда доберёмся до места. В этот раз гонки будут в промзоне Кэйхин, знаешь, там, где старые склады? Осаму кивнул, хотя на самом деле не очень хорошо знал ту часть города. После развода родителей, когда ему было тринадцать, они с матерью переехали в Цуруми из центрального района Йокогамы. Отец остался в их старой квартире, а позже и вовсе уехал в Америку, где открыл филиал своей компании. Несмотря на развод, родители сохранили хорошие отношения. Отец Осаму регулярно звонил, присылал деньги и подарки, приезжал в Японию и проводил время с сыном. Но Осаму чувствовал, что с каждым годом дистанция между ними увеличивается. Последний раз они виделись почти полгода назад, когда отец приезжал на неделю по делам бизнеса. Впрочем, он обещал в скором времени приехать в Японию. И, кажется, даже задержаться здесь. Всё же, Япония каким-то образом всегда манила своих детей домой, вне зависимости от того, как далеко они уехали, и как сложилась их жизнь. На выходе из института друзьям пришлось разлучиться. Тошиюки пообещал проводить до дома свою девушку, Аямэ, так что остался дожидаться, пока та распрощается с подругами. Осаму же направился на парковку.

***

— А, уже вернулся? — раздался голос Этсуко, когда Осаму переступил порог дома. Он нашёл мать на кухне — она готовила обед, напевая что-то под нос. На столе уже стояла свежая посуда, а в воздухе витал аромат специй и риса. В такие моменты Осаму особенно ясно видел, как сильно отличается его восприятие мира от материнского. Где он видел бессмысленную рутину, она находила радость в простых вещах. — Что, неужели не рада? — он улыбнулся матери. — Нуу, — протянула женщина, приложив тонкий палец к губам, делая вид, что задумалась, — Рада, — наконец выдала она, тут же добавив, — но мог бы и с друзьями погулять. Молодость такая прекрасная пора, а ты всё дома вянешь. Подружку бы себе нашёл, что ли? — Маам, — Осаму закатил глаза. После развода Этсуко полностью посвятила себя сыну. Она устроилась на работу и смогла обеспечить им обоим достойную жизнь. Конечно, финансовая поддержка Хироаки тоже играла свою роль, но Этсуко старалась быть независимой. — Ладно, ладно, — Этсуко звонко рассмеялась, вызывая невольную улыбку на лице сына. Да, она всегда такая весёлая и рядом с ней сам невольно начинаешь заряжаться этой энергией. Иногда это срабатывает даже на Осаму. — Пойдём ужинать, — позвала она, упорхнув на кухню. Осаму последовал её примеру, так как ещё с порога почувствовал запах мисосиру***, а в желудке уже давно неприятно ныло из-за того, что он толком не позавтракал, а в институте предпочёл обеду сон. — И всё-таки, насчёт девушки, — начала было Этсуко, но увидев, как Осаму опять закатил глаза, рассмеялась, — Ладно, молчу. — Не переживай, я не буду вечность докучать тебе своим обществом, — произнес он, поднося палочки с рисом ко рту, — Кстати, в воскресенье мы с Тошиюки пойдём кое-куда. — На гонки? — живо отозвалась женщина, а на вопросительный взгляд сына воскликнула, — Ну, брось! Я не отстала от жизни и вполне могу знать о подобных мероприятиях. — Да, на них, — ответил парень, всё ещё искренне не понимая, откуда его мама про них знает. Ну хотя бы потому, что даже среди студентов знали про них не многие. Иногда Этсуко удивляла его своей осведомлённостью о современных молодёжных трендах. Возможно, дело было в её работе. Или, может быть, она специально читала статьи о подростковой культуре, чтобы лучше понимать сына. В любом случае, эта её черта временами сбивала Осаму с толку. — Это ведь незаконно, — Этсуко вновь приложила палец к губам. Это была одна из её привычек. Осаму уже приготовился выслушать лекцию о том, почему не стоит идти на подобное мероприятие, но с удивлением заметил, как в глазах Этсуко загорелись весёлые искорки, — Ладно, иди. Но постарайся без приключений на, — она прокашлялась, — ну ты понял. — Понял, понял, — Осаму уже в третий раз за вечер закатил глаза. — Ты поел? — Этсуко вспорхнула из-за стола, убирая посуду, — Эх, и где мои девятнадцать! — воскликнула она с лёгкой ноткой драматизма в голосе, — О, не вставай. Ещё сладкое, — она поставила на стол тарелочки с данго****.

***

Осаму зашёл в комнату, не включая свет. Бросив на стоящий рядом со столом, стул рубашку, он упал на кровать и потянулся за телефоном. Ночью ему почти никогда не хотелось спать, так что часто он проводил их за играми. И эта ночь не была исключением. Обычно он жалеет об этом утром, каждый раз говорит, что ляжет раньше. Но когда это работало? Правильно, никогда. К тому же, не покидала надежда, что вечный недосып, переросший уже в хронический, когда-нибудь, в один чудесный день, сведёт его в могилу. Сегодня игры не приносили обычного отвлечения. Мысли постоянно возвращались к предстоящей встрече с отцом, к гонкам, к институту… Осаму отложил телефон и уставился в потолок. На прикроватной тумбочке лежала книга — собрание сочинений Альбера Камю. Он читал её уже третий раз, пытаясь найти ответы на вопросы, которые мучили его. «Есть лишь одна по-настоящему серьёзная философская проблема — проблема самоубийства», — писал Камю. Осаму был склонен согласиться. Он встал с кровати и подошёл к окну. Район Цуруми спал. Лишь изредка проезжали одинокие машины, да светились окна в домах таких же полуночников, как он. Где-то вдалеке мерцали огни порта и промышленной зоны. Осаму вспомнил, как в детстве отец иногда брал его с собой на смотровую площадку в Минато Мирай, откуда открывался вид на весь город и залив. «Видишь, Осаму, как красиво? — говорил Хироаки. — Когда-нибудь ты поймёшь, как важно строить что-то своими руками, оставлять след в этом мире». Тогда Осаму кивал, хотя на самом деле больше интересовался мороженым, которое ему обещали после прогулки. Сейчас эти слова казались ему пустыми и бессмысленными. Какой след можно оставить в мире, где всё временно и обречено на забвение? На книжной полке стояли аккуратно расставленные тома — Кафки, Камю, Ницше, Достоевского… Книги, в которых он искал ответы, но находил лишь отражение своей собственной пустоты. Рядом — несколько фотографий: он с родителями в парке аттракционов (ему лет десять, и он ещё улыбается искренне, это было до развода); выпускной из средней школы; фото с Тошиюки на каком-то фестивале. Осаму редко смотрел на эти снимки — они казались кадрами из чужой жизни. Когда он наконец-то отложил мобильный в сторону, уже занималась заря. Засыпать сейчас не имело никакого смысла, так что Осаму просто лежал в постели, думая о чём-то своём. Когда часы показали восемь утра, он поднялся и направился в душ. Включив воду, он подставил под неё лицо. Рука непроизвольно потянулась к лезвию, так неосторожно оставленному на полке. Остриё коснулось светлой кожи. Он стоял и завороженно смотрел, как стекающая вода, смешиваясь с его кровью, окрашивалась в красный цвет. * Ханами — японская национальная традиция любования цветами. ** «Check-point» — гонки по городу от точки до точки (обычно 5-6 километров). *** Мисосиру — блюдо японской кухни, суп с растворённой в нём пастой мисо. В состав супа включается множество второстепенных ингредиентов, их набор зависит от региона и сезона. **** Данго — шарики на палочках, которые изготавливаются с использованием специальной муки из сладкого риса. Существует большое количество разных видов, в зависимости от добавляемых приправ.