Adrenaline

Больничная палата была залита мягким утренним светом, проникающим сквозь полупрозрачные жалюзи. Золотистые лучи танцевали на белых стенах, создавая причудливые узоры, словно пытаясь внести немного жизни в стерильное пространство. Осаму дремал в кресле у кровати Чуи, где провел очередную ночь — неудобно скрючившись, с затекшей шеей и спиной, но упорно отказываясь уходить домой. Медсестры давно перестали настаивать на соблюдении правил посещения, молчаливо признав его право быть здесь, рядом с человеком, за жизнь которого он боролся каждый день этих трех мучительных недель. Три недели прошли в томительном ожидании, в бесконечных разговорах с врачами, сменяющими друг друга, в молитвах, которые он, никогда не бывший религиозным, шептал в темноте, когда никто не мог его услышать. Три недели наблюдения за неподвижным телом, подключенным к аппаратам, издающим монотонные сигналы — единственное доказательство того, что жизнь еще теплилась в этом израненном теле. Лицо Чуи осунулось за эти недели, скулы заострились, а кожа приобрела почти прозрачную бледность. Повязки на голове уже сменили на более легкие, но левая рука все еще была в гипсе, белеющем в полумраке палаты. Чуя выглядел хрупким, словно фарфоровая статуэтка, которую страшно даже коснуться, чтобы не разбить. Дазай открыл глаза, когда первый луч солнца коснулся его лица. Он потянулся, разминая затекшую шею, и привычным жестом взял руку Чуи в свою. Дазай открыл глаза, когда первый луч солнца коснулся его лица, пробившись сквозь щель в жалюзи. Он медленно выпрямился, чувствуя, как хрустят позвонки, а затекшие мышцы отзываются болью на каждое движение. Осаму потянулся, разминая шею круговыми движениями. — Доброе утро, — тихо сказал он, как делал каждый день, независимо от того, была ли на улице солнечная погода или проливной дождь. Это маленькое приветствие стало частью его ежедневного ритуала, способом удержать связь с реальностью, с надеждой. — Сегодня прекрасная погода. Небо такое голубое, что глазам больно смотреть. Думаю, нам стоит сходить в парк, когда ты поправишься. Помнишь тот, с прудом, где живут утки? Ты всегда смеешься над тем, как я их кормлю — говоришь, что я слишком осторожничаю, будто они могут укусить меня.

***

— Как он? — Спросил Осаму, когда доктор Ишикава вышла из палаты. Его голос звучал напряженно, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки, словно он готовился к удару. Доктор Ишикава устало потерла переносицу под очками в тонкой оправе. Три недели она видела этого молодого человека каждый день — сидящего в коридоре, спящего в неудобном кресле, упрямо отказывающегося покинуть больницу. Сейчас в его глазах читалась такая отчаянная надежда, что у нее сжалось сердце. — Состояние стабильное, — ответила врач, стараясь говорить ровно и профессионально. — Он пришел в сознание, реагирует на речь. Но вам нужно быть готовым — после такой длительной комы возможны различные осложнения. Она видела, как при слове «кома» Дазай вздрогнул. Это слово за три недели не потеряло своей силы, своего ужаса. — Какие осложнения? — напряженно спросил Осаму, сжимая и разжимая кулаки, словно это помогало ему сохранять самообладание. Доктор Ишикава глубоко вдохнула. Она всегда была прямолинейна с родственниками пациентов — ложная надежда, по ее мнению, была хуже правды, какой бы тяжелой та ни была. — Временная потеря памяти, проблемы с речью, координацией, — перечислила она, отмечая, как с каждым словом бледнеет лицо юноши. — Возможны проблемы с концентрацией, эмоциональная нестабильность, изменения в поведении. Нам предстоят еще многочисленные обследования, но первые признаки обнадеживают. Он узнал свое имя, и кажется, узнал вас. При этих словах лицо Дазая просветлело, словно внутри него зажегся маленький огонек надежды. — Могу я его увидеть? — в голосе юноши слышалось такое нетерпение, что доктор невольно улыбнулась. — Да, но ненадолго, — предупредила она, делая пометки в планшете. — Он очень слаб и быстро утомляется. Не перегружайте его информацией, говорите простыми короткими фразами. И… — она на мгновение замолчала, подбирая слова, — будьте готовы к тому, что он может не помнить некоторые события недавнего прошлого. Дазай кивнул, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Казалось, оно билось так громко, что весь коридор должен был слышать этот стук. Три недели он жил в подвешенном состоянии между надеждой и отчаянием, и теперь, когда худший кошмар отступил и Чуя очнулся, его переполняло странное чувство — смесь радости, страха и неуверенности. — Я понимаю, — тихо сказал он. — Можно мне…? Доктор кивнула и отступила от двери. Осаму глубоко вдохнул, словно собираясь нырнуть в холодную воду, и медленно вошел в палату. Палата была небольшой, с бледно-зелеными стенами и единственным окном, сквозь которое лился мягкий утренний свет. В воздухе висел запах антисептиков, пластика и лекарств — запах, который за три недели стал для Осаму почти родным. Тихо попискивали медицинские аппараты, сменяя одно монотонное гудение другим. Чуя уже полулежал на приподнятой кровати. Его голова все еще была частично забинтована, левая рука в гипсе, к правой тянулась трубка капельницы. Лицо осунулось, скулы заострились, под глазами залегли глубокие тени. Но в его глазах — этих невероятных синих глазах, которые Осаму так боялся никогда больше не увидеть открытыми — теперь горел слабый, но несомненный огонек осознанности. — Привет, — тихо сказал Дазай, подходя ближе и стараясь говорить спокойно, хотя внутри него бушевала буря эмоций. Он ощущал странное оцепенение, словно все вокруг происходило не с ним, а с кем-то другим, и он лишь наблюдал со стороны. Чуя медленно повернул голову в его сторону. Каждое движение давалось ему с видимым трудом, словно его тело разучилось подчиняться командам мозга. Его взгляд на несколько мучительных секунд остался пустым, и Осаму почувствовал, как земля уходит из-под ног. В эти бесконечно долгие мгновения ему казалось, что все его страхи оправдались — Чуя очнулся, но не узнал его. Но затем в глазах Накахары что-то мелькнуло — искра узнавания, слабая, но несомненная. — О… саму, — хрипло прошептал он. Голос, не использовавшийся три недели, звучал надтреснуто, как старая пластинка. Это единственное слово, его имя, произнесенное с таким трудом, было прекраснее любой музыки, которую Дазай когда-либо слышал. Он осторожно сел на край кровати и взял руку Чуи, стараясь сдержать слезы облегчения, которые внезапно подступили к горлу. Кожа Накахары была сухой и прохладной, запястье — таким худым, что Осаму мог обхватить его пальцами, чувствуя хрупкие косточки. — Да, это я. Я здесь, — произнес он, удивляясь тому, насколько спокойно прозвучал его голос. Чуя слабо сжал его пальцы в ответ — еле заметное движение, которое три недели назад Осаму счел бы незначительным, но сейчас оно казалось величайшим чудом. — Что… случи… лось? — каждое слово давалось Накахаре с трудом, он говорил медленно, с длинными паузами, словно выуживал каждый звук из глубины своего сознания. Осаму почувствовал, как сжимается сердце. Он заранее продумал этот разговор, прокручивая его в голове снова и снова, пока сидел в коридоре, ожидая, когда Чуя очнется. Доктор Ишикава советовала не перегружать пациента информацией, поэтому он решил отвечать коротко и просто. — Авария, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты ехал ко мне, и на дороге случилась авария. Но теперь все будет хорошо. Ты поправишься. Чуя нахмурился, словно пытаясь вспомнить. На его лбу появились морщинки, между бровями залегла складка. Он смотрел куда-то мимо Дазая, словно пытался разглядеть что-то на стене. — Я… не помню, — наконец сказал он, и в его голосе прозвучало замешательство. — Это нормально, — поспешил успокоить его Дазай, хотя внутри него все сжалось от страха. — Доктор говорит, что память может возвращаться постепенно. Не напрягайся сейчас. Накахара слабо кивнул, но беспокойство не исчезло из его глаз. Они были такими яркими на фоне бледного лица — два синих озера, полных растерянности и тревоги. — Как… долго я здесь? — Чуя снова перевел взгляд на Осаму, и в этом взгляде было столько беззащитности, что Дазаю захотелось обнять его, защитить от всего мира. — Три недели, — ответил он, стараясь, чтобы его голос звучал ровно. Три недели ада, хотелось добавить ему. Три недели, каждый день которых мог стать последним. Три недели, в течение которых он узнал, что значит по-настоящему бояться потерять кого-то. — Ты был в коме. Но теперь ты очнулся. Это главное. Он почувствовал, как дрожат его пальцы, и крепче сжал руку Чуи, словно боясь, что тот может снова исчезнуть, раствориться, если Осаму его отпустит. Накахара снова замолчал, явно пытаясь осмыслить услышанное. Его взгляд блуждал по палате, задерживаясь на медицинском оборудовании, на капельнице, на солнечном свете за окном, и наконец снова вернулся к Дазаю. В этом взгляде было что-то новое — едва заметная теплота, проблеск того Чуи, которого знал Осаму. — Ты… был здесь все время? — тихо спросил он, и в его голосе прозвучало удивление. Осаму слегка улыбнулся, впервые за этот разговор. Этот вопрос был настолько в духе Чуи — прямой, без обиняков. — Да, — просто ответил он, не видя смысла скрывать правду. — Я никуда не уходил. Спал в кресле в коридоре. Медсестры уже знают меня по имени. Что-то дрогнуло в лице Накахары, какая-то эмоция, которую Дазай не мог расшифровать. Чуя приоткрыл рот, словно собираясь что-то сказать, но вместо этого внезапно закашлялся — резко, болезненно, всем телом. Осаму быстро поднес к его губам стакан с водой через соломинку, поддерживая его голову другой рукой. — Тише, не торопись, — мягко сказал он, наблюдая, как Накахара делает маленькие, осторожные глотки. — У нас впереди много времени. Он помог Чуе откинуться обратно на подушки. На мгновение их лица оказались так близко, что Дазай мог чувствовать дыхание Накахары на своей коже. Это напомнило ему бесчисленные утра, когда он просыпался рядом с Чуей, наблюдая, как солнечный свет играет на его лице, как трепещут его ресницы, когда он медленно выплывает из сна. Когда Чуя немного отдышался, он снова посмотрел на Дазая, но теперь в его взгляде читалась растерянность. — Мы… — он запнулся, словно подбирая слова, и Осаму терпеливо ждал, не желая торопить его. — Кто мы… друг другу? Мир на мгновение остановился. Осаму почувствовал, как холодеет все внутри, словно в его вены вместо крови влили ледяную воду. Он пытался вспомнить слова доктора о возможной потере памяти, пытался подготовить себя к этому, но в этот момент все его медицинские знания словно испарились. Остался только оглушительный страх и тупая боль где-то под ребрами. — Ты не помнишь? — осторожно спросил он, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало отчаяние. Чуя медленно покачал головой, и в его глазах отразилась тревога. Он выглядел таким уязвимым в этот момент, таким беззащитным, что Дазай почувствовал новую волну нежности к нему. — Должен… помнить? — в голосе Накахары прозвучало замешательство, смешанное с виной, словно он понимал, что забыл что-то важное. Дазай глубоко вдохнул, пытаясь справиться с внезапной болью в груди. Он мог рассказать Чуе все сразу — о том, как они влюбились друг в друга, о своих чувствах, о том, как близки они были последний год. Но не будет ли это слишком для человека, который только что очнулся от трехнедельной комы? Не испугает ли его это, не оттолкнет ли? — Мы… близки, — наконец сказал он, решив не форсировать события. — Мы вместе учимся в университете. И… мы встречаемся. Уже почти год. Он произнес это просто, без эмоций, хотя внутри него все сжималось от страха, что Чуя отвергнет эту реальность, скажет, что не может представить себя с Дазаем. Накахара снова нахмурился, его взгляд стал отстраненным, словно он пытался поймать ускользающие воспоминания, как пытаются поймать уносимые ветром осенние листья. — Я не… — он замолчал, и Осаму увидел, как его глаза наполняются слезами фрустрации. Это было так не похоже на обычно сдержанного Чую, что сердце Дазая сжалось от сочувствия. — Я не помню. Прости. Последнее слово он произнес так, словно это была его вина — что он забыл, что не может вспомнить. — Все в порядке, — Дазай осторожно сжал его руку, стараясь вложить в этот жест всю свою поддержку. — Доктор сказала, что память может возвращаться постепенно. Главное, что ты жив. Все остальное… все остальное неважно. Он солгал, конечно. Это было важно — так важно, что сердце разрывалось от мысли, что Чуя мог забыть их отношения, их чувства, все, что они пережили вместе. Забыть их первый поцелуй, их первую ночь вместе, все их мечты и планы на будущее. Но сейчас имело значение только то, что Накахара очнулся, что он дышал, говорил, узнавал хоть что-то. Чуя снова замолчал, его взгляд блуждал по палате, словно он пытался собрать осколки своей памяти. Неожиданно его лицо просветлело: — Коё… — внезапно произнес он, и имя его сестры прозвучало более уверенно, чем все, что он говорил до этого. — Моя сестра… — Она скоро будет здесь, — Осаму обрадовался, что Накахара помнит сестру, что не все его воспоминания потеряны. — Я позвонил ей, как только ты очнулся. Она отложила поездку, чтобы быть рядом с тобой. — Поездку, — повторил Чуя, и на его лице промелькнуло что-то похожее на узнавание. Его глаза на мгновение оживились. — Она… дизайнер. — Да, — подтвердил Дазай, чувствуя, как внутри разгорается надежда — маленький огонек, который, возможно, разрастется в пламя. — Ты помнишь? Накахара поднял здоровую руку и потер лоб, словно это движение могло помочь ему вспомнить больше. — Обрывки, — сказал он, и в его голосе прозвучало разочарование. Он снова нахмурился. — Как… мозаика с недостающими кусочками. — Не напрягайся, — Осаму осторожно коснулся его плеча. Через тонкую больничную рубашку он чувствовал хрупкие кости Чуи. — Доктор говорит, что нужно время. Воспоминания могут возвращаться постепенно. Чуя кивнул, но в его глазах читалась боль — не физическая, а душевная, боль от потери части себя, своих воспоминаний, своей идентичности. Дазай видел эту боль и хотел бы забрать ее себе, но знал, что это невозможно. — Ты… будешь здесь? — спросил Накахара тихо, и в этом вопросе было столько уязвимости, что сердце Дазая сжалось. Этот Чуя был так не похож на обычно сильного, уверенного в себе Накахару, которого он знал, что это разрывало душу. — Всегда, — твердо ответил Осаму, вкладывая в это слово всю свою решимость. — Я никуда не уйду. Обещаю. Он хотел сказать больше — о том, как он любит Чую, как боялся потерять его, как благодарен за каждый вздох, за каждое слово, которое слышит сейчас. Но не стал этого делать, понимая, что для Накахары это может быть слишком, особенно сейчас. Дверь палаты приоткрылась, и в проеме показалась голова медсестры — молодой девушки с добрыми глазами, которая не раз приносила Дазаю кофе и бутерброды, когда он дежурил в коридоре. — Время для посещения истекло, — мягко сказала она. — Пациенту нужен отдых. Дазай кивнул и начал подниматься, но Чуя вдруг удержал его за руку, неожиданно сильно для того, кто три недели провел без движения. Его пальцы впились в запястье Осаму, словно он боялся, что тот исчезнет, если отпустить его. — Подожди, — хрипло сказал он, и в его голосе прозвучала такая настойчивость, что медсестра нерешительно замерла в дверях. Осаму замер, глядя на него вопросительно. В глазах Чуи горел какой-то новый огонь — решимость, упрямство, та самая черта характера, которую Дазай всегда так любил в нем. — Я хочу… вспомнить, — с усилием произнес Накахара, каждое слово давалось ему с трудом, но он упорно выталкивал их наружу. — Помоги мне… вспомнить нас. Дазай почувствовал, как горло перехватывает от эмоций. Эти простые слова внезапно наполнили его такой надеждой, что захотелось плакать. Неважно, что Чуя сейчас не помнит их историю — он хочет вспомнить, и это уже много значит. — Я помогу, — пообещал он, снова осторожно сжимая руку Накахары. — Но сейчас тебе нужно отдыхать. Я вернусь, как только врачи разрешат. Завтра утром, хорошо? Чуя неохотно отпустил его руку, словно эта физическая связь была его якорем в реальности. Он откинулся на подушки, и Дазай увидел, как усталость затуманивает его взгляд — даже этот короткий разговор отнял много сил. Но перед тем как его глаза начали закрываться, Накахара нашел в себе силы еще раз взглянуть на Осаму. — До… завтра, — пробормотал он, и в этих словах прозвучало обещание. — До завтра, — эхом отозвался Дазай, чувствуя, как на душе становится легче от этого простого обещания новой встречи. Он вышел из палаты, аккуратно закрыв за собой дверь, и только в коридоре позволил себе на мгновение прислониться к стене и закрыть глаза. Только сейчас он осознал, насколько напряжен был все это время, как сжимал челюсти, как стискивал кулаки. Теперь напряжение отпускало, сменяясь странной слабостью в коленях и легким головокружением. — Он выглядит лучше, чем я ожидала, — тихо сказала медсестра, стоя рядом. — Многие пациенты после такой длительной комы гораздо менее адекватны в первые дни. — Он всегда был сильным, — ответил Дазай, открывая глаза и выпрямляясь. — Самым сильным из всех, кого я знаю. Медсестра улыбнулась: — Сходите домой, поспите в нормальной кровати. Нам еще нужно провести процедуры, так что до завтра он точно будет спать. А вам тоже нужно восстановить силы. Осаму кивнул, понимая, что она права. Но уйти сейчас, когда Чуя наконец очнулся, казалось почти кощунственным. — Я вернусь завтра к открытию, — сказал он, и это было не вопросом, а утверждением.

***

В коридоре Дазая уже ждала целая группа людей — Коё, примчавшаяся из отеля, родители Чуи, его собственные родители. Эта картина уже стала привычной за последние недели — маленький островок семьи Накахара-Дазай в углу больничного коридора, где они делились новостями, поддерживали друг друга, вместе ждали. Увидев его лицо, они все замерли в ожидании, и Осаму вдруг ощутил странную тяжесть ответственности. Сейчас его слова могут принести им радость или разбить сердца. — Он очнулся, — сказал Осаму, и его голос дрогнул на последнем слоге. — Он разговаривает. Узнал меня. Коё с облегчением прикрыла глаза, ее плечи чуть опустились, словно с них сняли тяжелый груз. Саюри Накахара разрыдалась на плече мужа. Акира Накахара, обычно сдержанный и строгий, крепко обнял жену, и Дазай увидел, как блеснула слеза в уголке его глаза. Этсуко крепко обняла сына, и Осаму на мгновение позволил себе расслабиться в этом объятии, уткнувшись лицом в ее плечо, как делал в детстве. — Мы так за тебя волновались, — прошептала она. — Как ты? — Я в порядке, — автоматически ответил Дазай, хотя на самом деле это было далеко от истины. Физически он был истощен бесконечными ночами в больничном кресле, эмоционально — вымотан постоянным страхом и напряжением. Но сейчас все это казалось неважным. — Что говорят врачи? — спросил Хироаки, отец Осаму. Его голос, как всегда, звучал спокойно и рассудительно, но Дазай знал, что за этим спокойствием скрывается такое же беспокойство. — Состояние стабильное, — ответил он, машинально повторяя слова доктора Ишикавы. — Но… — он сделал паузу, подбирая слова. — Есть проблемы с памятью. Он не помнит последние месяцы. Не помнит… нас. Наши отношения. Произнесенные вслух, эти слова отозвались новой болью, словно рана, о которой он почти забыл, внезапно открылась снова. Коё подошла ближе и положила руку ему на плечо — сильную, теплую руку, удивительно похожую на руку ее брата. — Дай ему время, Осаму, — сказала она, и в ее голосе звучала та же властная нотка, что и у Чуи, когда он чего-то требовал. — Главное, что он жив и в сознании. — Я знаю, — кивнул Дазай, глядя ей в глаза. — Просто… странно осознавать, что для него всех этих месяцев словно не было. Он не стал говорить о том, как больно думать, что все их признания в любви, все их особенные моменты, все их планы на будущее — все это стерлось, исчезло, словно и не существовало никогда. Что для Чуи он сейчас, возможно, просто однокурсник, приятель, а не тот, с кем он собирался прожить всю жизнь. — Доктор говорит, что память может вернуться, — заметил Хироаки, всегда практичный и рассудительный. — Возможно, постепенно, по частям, но может вернуться. — А если нет? — тихо спросил Осаму, озвучивая свой самый большой страх, который он до сих пор не решался признать даже перед самим собой. — Что, если он никогда не вспомнит нас? То, что мы чувствовали друг к другу? — Тогда вы создадите новые воспоминания, — твердо сказала Коё, её голос звучал с непоколебимой уверенностью, — Вы найдете друг друга заново, если понадобится. Дазай благодарно кивнул, пытаясь осмыслить эту мысль. Тепло разлилось по его груди от этих слов, принося с собой слабую, но настойчивую надежду. Возможно, Коё права. Возможно, если даже Чуя никогда полностью не вспомнит их отношения, они смогут начать все сначала. Создать что-то новое, не менее глубокое и настоящее. К ним подошла доктор Ишикава. Её безупречно белый халат контрастировал с темно-синим планшетом в руках. Усталость читалась в мелких морщинках вокруг её глаз, но движения оставались точными и уверенными. — Нам предстоит долгий путь реабилитации, — сказала она без предисловий, сразу переходя к делу. Она постучала пальцем по экрану планшета, вызывая какие-то графики и таблицы. — Физиотерапия, чтобы восстановить мышечный тонус и координацию. Некоторые мышцы атрофировались за время комы, нам придется работать над их восстановлением. Возможно, потребуются логопедические занятия, если проблемы с речью будут сохраняться — сейчас видна некоторая дизартрия, это типично для подобных случаев. — Её палец скользил по экрану, показывая следующие пункты. — И, конечно, когнитивная терапия для работы с памятью. Акира Накахара, отец Чуи, стоял чуть в стороне. Его обычно идеально выглаженный костюм сегодня был немного помят, а галстук слегка сбился в сторону — мелкие детали, которые говорили о его волнении больше, чем любые слова. Он прочистил горло, прежде чем задать вопрос: — Сколько это займет? — в его голосе, обычно властном и уверенном, сейчас слышалась неприкрытая тревога. — Трудно сказать точно, — доктор Ишикава слегка наклонила голову и пожала плечами. Её взгляд смягчился, когда она посмотрела на встревоженные лица родителей Чуи. — От нескольких месяцев до года, в зависимости от прогресса. Восстановление после черепно-мозговой травмы — это не линейный процесс. Могут быть периоды быстрого улучшения, за которыми следуют плато. — Она сделала паузу и добавила с легкой улыбкой: — Но ваш сын молод и физически силен, это большой плюс. У него хорошая базовая физическая форма, что значительно повышает шансы на успешную реабилитацию. Но восстановление после такой травмы — процесс не быстрый, и нам всем потребуется терпение. — Мы сделаем все необходимое, — твердо сказал Акира, и Осаму впервые увидел в его глазах не холодное осуждение, а искреннюю заботу о сыне. — Мы сделаем все необходимое, — твердо сказал Акира, выпрямившись и расправив плечи. Впервые за все эти недели Осаму увидел в его глазах не холодное осуждение или сдержанное неодобрение их отношений с Чуей, а искреннюю заботу о сыне. Что-то изменилось в этом человеке за время, пока его сын балансировал между жизнью и смертью. Саюри Накахара, мать Чуи, стояла рядом с мужем, её руки нервно сжимали маленькую кожаную сумочку. Её глаза, покрасневшие от слез, смотрели на доктора с надеждой и страхом одновременно. — Когда мы сможем забрать его домой? — спросила она, доставая из сумочки кружевной платочек и вытирая слезы, которые, казалось, не переставали течь все эти три недели. — Не раньше, чем через две недели, — ответила доктор, делая пометку в планшете. — Нам нужно провести еще ряд тестов, убедиться в стабильности его состояния. Нужно оценить когнитивные функции, способность к самообслуживанию, общее физическое состояние. — Она перевела взгляд на палату, где медсестра поправляла капельницу у кровати Чуи. — Затем можно будет говорить о выписке, но с условием продолжения реабилитации в специализированном центре. Я могу порекомендовать несколько хороших заведений. Все молча кивнули, осмысливая услышанное. В воздухе повисло напряжение, смешанное с облегчением и надеждой. Перед ними был долгий путь, но впервые за три недели этот путь не выглядел бесконечным туннелем без света в конце. Теперь где-то вдалеке забрезжил слабый, но отчетливый огонек надежды. Дазай переминался с ноги на ногу, не решаясь задать вопрос, который крутился у него в голове. Наконец, собравшись с духом, он спросил: — Могу я остаться в больнице? — его голос звучал тихо, почти умоляюще. — Хотя бы на сегодня. Я не буду мешать. Он не мог вынести мысли о том, чтобы уйти сейчас, когда Чуя наконец-то очнулся, пусть даже и не помнит их. Страх, что это может оказаться временным улучшением, что состояние Накахары может ухудшиться, если он оставит его хоть на минуту, был иррациональным, но невероятно сильным. — В этом нет необходимости, — мягко возразила доктор Ишикава, покачав головой. В её голосе слышалось понимание, но и профессиональная твердость. — Сейчас ему нужен сон больше, чем компания. Мы дали ему лёгкое седативное, чтобы мозг мог отдохнуть. Он будет спать большую часть времени. — Она положила руку на плечо Дазая, этот жест был неожиданно человечным для её обычно сдержанной манеры. — Приходите завтра с утра. Вам самому нужно отдохнуть, Дазай-сан. Три недели в больничном кресле не прошли для вас бесследно. Дазай неохотно кивнул, понимая, что она права. Как бы ему ни хотелось быть рядом с Чуей каждую минуту, сейчас важнее дать ему возможность восстановиться. Да и собственное тело начинало протестовать против постоянного напряжения и неудобного положения — спина ныла, а в шее появилась постоянная тупая боль. — Вы правы, — признал он, бросая последний взгляд через стеклянную перегородку на спящего Чую. — До завтра.

***

Ночь в собственной постели после трех недель в больничном кресле должна была показаться блаженством, но Осаму не мог уснуть. Он ворочался с боку на бок, сбивая простыни в комок, переполненный эмоциями — радостью от пробуждения Чуи, страхом за его память, надеждой на будущее, тревогой о том, что ждет их впереди. Повсюду были вещи Чуи — книга, раскрытая на прикроватной тумбочке, на той же странице, что и три недели назад; куртка, небрежно брошенная на спинку стула. Лунный свет проникал через неплотно задернутые шторы, рисуя серебристые полосы на полу. В этом призрачном освещении комната выглядела как застывший момент времени, как музей их прошлой жизни, которая в одно мгновение превратилась в «до аварии». Телефон на тумбочке осветился новым сообщением. Экран показал имя Коё. Дазай потянулся и взял телефон, щурясь от яркого света. Коё (00:59): Не могу уснуть. Ты тоже? Дазай улыбнулся и быстро напечатал ответ, его пальцы двигались автоматически по клавиатуре: Осаму (00:59): Да. Слишком много всего в голове. Он смотрел на экран, ожидая ответа, находя странное утешение в этом простом человеческом контакте. Через минуту пришел ее ответ: Коё (01:00): Он вспомнит, Осаму. Может не сразу, но вспомнит. Я видела, как он смотрел на тебя сегодня. Где-то глубоко внутри он знает, кто ты для него. Связь между вами не та, что может просто исчезнуть. Эти слова согрели душу Дазая, принесли капельку покоя в его взбудораженный разум. Он вспомнил момент, когда глаза Чуи встретились с его сегодня — там было замешательство, неуверенность, но и что-то ещё, что-то глубинное и неосознанное. Осаму (01:01): спасибо, Коё. За все. Его пальцы зависли над экраном, он хотел сказать ещё многое, выразить всю глубину своей благодарности этой удивительной женщине, но не находил правильных слов. Коё (01:01): Спи. Завтра важный день. Осаму отложил телефон и закрыл глаза, пытаясь последовать совету Коё. Завтра действительно будет важный день. Первый день новой главы их жизни с Чуей — главы, полной трудностей, но и надежды. Лежа в темноте, он вспомнил слова, которые Накахара сказал ему когда-то давно, в самом начале их отношений, когда они сидели на крыше университета, глядя на звезды: «Некоторые вещи стоят того, чтобы за них бороться». Тогда Чуя говорил о своей свободе от родительских ожиданий, о праве жить по-своему, любить того, кого выбрало его сердце. Теперь эти слова приобрели новый смысл, отозвавшись в душе Дазая с новой силой. Дазай готов был бороться. За Чую, за их отношения, за их будущее. Даже если придется начинать все сначала, даже если память никогда полностью не вернется — он был готов пройти этот путь вместе с Накахарой. Шаг за шагом, день за днем, он будет рядом, помогая восстановить то, что было потеряно, или создать что-то новое, не менее прекрасное. В его голове начал формироваться план — места, которые они посещали вместе, блюда, которые любил Чуя, музыка, под которую они танцевали в гостиной поздними вечерами — все это могло помочь пробудить воспоминания. А если нет — что ж, тогда они просто создадут новые моменты счастья. С этими мыслями, впервые за долгие недели, Осаму заснул с улыбкой на губах, его дыхание стало глубоким и ровным, а напряжение наконец-то покинуло его тело.

***

Утро встретило его солнечными лучами, пробивающимися сквозь жалюзи, рисуя на стенах золотистые узоры. Дазай проснулся с ощущением легкости, которого не испытывал уже давно. Он быстро собрался, приняв душ и переодевшись в свежую одежду — простые джинсы и белую рубашку, но чистые и выглаженные, в отличие от помятой одежды, которую он носил последние недели в больнице. Импульсивное решение пришло мгновенно — он заварил чай по рецепту, который Чуя всегда использовал по утрам, тщательно соблюдая пропорции и время заваривания, и перелил в термос. Маленький, но значимый жест — принести в больницу кусочек дома, их общего дома. Приехав в больницу, он узнал от медсестры на стойке регистрации, что Накахару уже перевели из интенсивной терапии в обычную палату — маленький, но важный шаг вперед. Новая палата находилась на третьем этаже, в отделении неврологии. Сердце Дазая колотилось, когда он поднимался по лестнице, перепрыгивая через ступеньку в нетерпении увидеть Чую. Коридор отделения был светлым и просторным, с большими окнами, выходящими в сад больницы. Палата 307 — здесь. Дазай глубоко вздохнул, собираясь с духом, и постучал. — Войдите, — раздался тихий голос, который он узнал бы из тысячи. Чуя сидел в кровати, опираясь на подушки, приподнятые в полусидячее положение. Он выглядел бледным и осунувшимся, его обычно яркие рыжие волосы потускнели и слиплись, но в его глазах было больше жизни, чем вчера. На голове все еще были бинты, скрывающие шрам от операции, а к руке была подключена капельница. Когда Осаму вошел в палату, Накахара повернул голову и улыбнулся — слабо, но это была настоящая улыбка, не вымученная, а искренняя. — Привет, — сказал Дазай, подходя ближе, стараясь, чтобы его голос звучал непринужденно, хотя сердце готово было выпрыгнуть из груди. — Как ты себя чувствуешь? — Лучше, — ответил Чуя, и Осаму с радостью отметил, что его речь стала немного более свободной, чем вчера. Слова все еще звучали немного растянуто, но уже не было той тяжести в произношении, как сразу после пробуждения. — Голова… не так кружится. И легче… говорить. — Это хорошо, — Дазай сел рядом с кроватью, поставив термос на прикроватную тумбочку. — Я принес тебе чай. Твой любимый, с бергамотом и чабрецом. Чуя посмотрел на термос с легким удивлением, а затем на его лице появилось выражение концентрации, словно он пытался что-то вспомнить. — Я… люблю этот чай? — спросил он неуверенно. — Да, — кивнул Дазай, открывая термос. Аромат чая наполнил палату, теплый и знакомый. — Ты обычно пьешь его по утрам. Говоришь, что это единственный правильный способ начать день. Он налил немного в маленькую чашку, которую прихватил из дома, и протянул Чуе. Тот взял чашку дрожащими руками, поднес к лицу, вдохнул аромат. На мгновение его глаза закрылись, и Дазай затаил дыхание, надеясь, что знакомый запах пробудит какое-то воспоминание. — Знакомо, — наконец произнес Чуя, делая маленький глоток. — Но я не могу… вспомнить, когда пил это в последний раз. — Не торопись, — мягко сказал Дазай, борясь с разочарованием. Он напомнил себе, что докторша предупреждала: это будет долгий процесс. — Память вернется, когда будет готова. Осаму достал телефон, открыл галерею. Он специально подготовил несколько фотографий, которые, по его мнению, могли помочь пробудить воспоминания. — Хочешь посмотреть несколько наших фотографий? — спросил он, стараясь, чтобы его голос звучал непринужденно, хотя внутри все сжималось от волнения. Чуя кивнул, с интересом глядя на экран телефона. Дазай показал первое фото — они с Осаму обнимаются, сидя на кровати в их спальне; рядом стоит миска с попкорном, на них падает голубоватое свечение от экрана ноутбука, на котором, вероятно, включен какой-то фильм. Они оба улыбаются — Дазай широко и открыто, Чуя немного сдержаннее, но с нескрываемым счастьем в глазах. — Это… — он нахмурился, вглядываясь в снимок. Крошечная морщинка появилась между его бровями — Дазай знал эту морщинку, она всегда появлялась, когда Чуя был сосредоточен или озадачен. — Я не помню… Это наша квартира? — Да — подтвердил Дазай. — Мы смотрели один из твоих любимых фильмов — «Полночь в Париже». Ты любишь все, что связано с искусством и Парижем. — Он сделал паузу, наблюдая за реакцией Чуи. — Мы смотрели этот фильм, наверное, раз десять. Ты каждый раз смеешься над одними и теми же шутками. — Не напрягайся, — мягко сказал Дазай, заметив, как Чуя слишком интенсивно вглядывается в фотографию, как будто пытаясь силой вырвать воспоминание из глубин памяти. — Просто смотри. Может быть, что-то всплывет само. Накахара кивнул и перешел к следующей фотографии — они на какой-то вечеринке, с ними еще несколько человек. Чуя в центре, с бокалом вина в руке. Дазай стоит рядом, его рука лежит на плечах Накахары. Вокруг них еще несколько людей — красивая девушка с длинными темными волосами, парень с очками в модной оправе. —Это Ёсида и Аямэ, — пояснил Дазай. — Наши друзья. Мы отмечали тогда день рождения Ёсиды. Чуя долго смотрел на фотографию, его взгляд был отстраненным, словно он пытался поймать что-то на краю сознания, какой-то образ или ощущение, которое никак не удавалось ухватить полностью. — Я как будто... смотрю фильм о чужой жизни, — наконец сказал он, и в его голосе слышалась тоска, смешанная с разочарованием. — Вижу себя, но не помню, как это было. Как будто... это другой человек. Я знаю, что должен помнить, но... ничего. Осаму почувствовал укол боли, но постарался не показать этого. Он знал, что для Чуи это должно быть в тысячу раз тяжелее — видеть свою жизнь, свои моменты счастья и не помнить их, не чувствовать связи с ними. — Это нормально, — сказал он, осторожно сжимая руку Чуи. — Доктор говорит, что память может возвращаться фрагментами. Возможно, какие-то моменты вернутся раньше, какие-то позже. Главное — не давить на себя, дать времени сделать своё дело. Чуя отложил телефон и посмотрел на Дазая, в его глазах читалось столько эмоций — смятение, неуверенность, но и решимость: — Расскажи мне. О нас. Как мы... познакомились? Как все начиналось? Осаму улыбнулся, вспоминая. Эти воспоминания были настолько яркими, настолько живыми, что казалось невозможным, что Чуя их не помнит. — Мы встретились в институте, — начал он, его голос стал мягким от нахлынувших воспоминаний. — Ты перевелся в нашу группу среди семестра. Помню, как ты вошел в аудиторию — все сразу обратили внимание. Были заняты все места, кроме одного — рядом со мной. Чуя слушал внимательно, с лёгкой улыбкой на губах, словно история была ему смутно знакома, как давно забытая сказка из детства. — И что случилось потом? — спросил он. — И нас в первый же день выгнали с пары. Вместе. — И? — Чуя слушал с явным интересом, его глаза блестели. — И мы целый час торчали на крыше библиотеки, — продолжил Дазай, подаваясь вперед, словно рассказывая захватывающую историю. — Спорили об искусстве, о литературе, обо всем на свете. Ты говорил так страстно, так уверенно, что даже когда я не соглашался, я не мог не восхищаться твоей убежденностью. И потом... Я сам не успел осознать происходящее, как ты уже сохранил свой номер в моем телефоне. — Дазай улыбнулся шире, вспоминая наглость Чуи. — Сказал, что ты тот, кто не даст мне заскучать. И знаешь что? Ты не соврал. На лице Накахары промелькнуло что-то похожее на удивление, а затем — признание: — Это... звучит как я. Прямолинейно. — Именно, — Дазай улыбнулся шире, видя этот проблеск самосознания в глазах Чуи. — Знаешь, в начале ты был совершенно невыносим. Упрямый, вспыльчивый, категоричный. — Он сделал паузу, прежде чем добавить с нежностью: — Я, если честно, тоже. Мы постоянно спорили, иногда до хрипоты, иногда просто потому, что нам нравилось противоречить друг другу. Чуя тихо засмеялся, но тут же поморщился от боли, которую вызвало это движение. Его рука инстинктивно поднялась к виску. — И что было дальше? — спросил он, когда боль отступила. — Мы стали... друзьями, — Дазай сделал паузу, подбирая слова. — Очень странными друзьями, которые половину времени проводили в спорах, а половину — готовыми защищать друг друга от всего мира. Я долго не мог разобраться в своих чувствах к тебе. Не мог понять, почему постоянно думаю о тебе, почему злюсь, когда ты уделяешь внимание кому-то другому, почему меня так тянет быть рядом с тобой. Дазай сделал паузу, вспоминая вечеринку, на которой он впервые поцеловал Чую. — Потом я поцеловал тебя, — сказал он просто. — На балконе, во время вечеринки. Чтобы убедиться, что чувствую. Чтобы понять, почему ты так важен для меня. Он запнулся, не зная, стоит ли рассказывать все, не испугает ли это Чую, не будет ли это слишком для него в его нынешнем состоянии. — А потом? — Чуя смотрел на него внимательно, в его глазах читалось искреннее любопытство, смешанное с чем-то еще, чем-то более глубоким. — А потом ты не оттолкнул меня, — Дазай улыбнулся, вспоминая свое удивление в тот момент. — Ты ответил на поцелуй, и это был... идеальный момент. Но я испугался. Испугался своих чувств, испугался, что все разрушу. — И..? — тихо спросил Накахара, не отводя взгляда от лица Дазая. — И, в конце концов, мы стали встречаться. Я практически переехал к тебе, настолько часто проводил время в твоей квартире. Чуя снова тихо засмеялся, и Осаму с радостью отметил, что на его щеках появился легкий румянец — первый признак возвращающегося здоровья. — Мне безумно нравится твой смех, — Дазай осторожно взял его за руку, не в силах сдержать эмоции. — Всегда нравился. Твоя прямота. Твоя честность. Твоя способность знать, чего ты хочешь, и идти к этому, несмотря ни на что. Твоя страсть ко всему, что ты делаешь — будь то искусство, работа или отношения. Они помолчали, просто глядя друг на друга. В тишине палаты было слышно только тиканье часов на стене и приглушенные голоса медперсонала в коридоре. Затем Чуя медленно, неуверенно поднял руку и коснулся щеки Осаму, его пальцы были прохладными, но прикосновение было нежным: — Я хочу... вспомнить это, — сказал он тихо, и его голос дрожал от эмоций. — Все это. Нас. Я чувствую, что должен помнить, что это важно. Дазай накрыл его руку своей, прижимая к щеке, впитывая это простое, но такое значимое прикосновение: — Ты вспомнишь, — сказал он с уверенностью, которая исходила из самой глубины его существа. — А если нет — мы создадим новые воспоминания. Вместе. День за днем, момент за моментом. В этот момент дверь палаты открылась, и вошла доктор Ишикава, в руках её был планшет. Её лицо было серьезным, но доброжелательным. — Доброе утро, — сказала она, проходя к кровати. — Как вы себя чувствуете сегодня, Накахара-сан? — Лучше, — ответил Чуя, медленно убирая руку от лица Дазая, но задержав её на мгновение дольше необходимого. — Голова не так кружится, и речь... легче. Яснее мыслить. — Отлично, — кивнула врач, делая пометку в планшете. — Это хороший знак. Сегодня мы проведем еще несколько тестов — оценим когнитивные функции, координацию, память. Ничего страшного, просто стандартные процедуры, которые помогут нам лучше понять ваше состояние и спланировать дальнейшую реабилитацию. Она повернулась к Дазаю: — Вам придется уйти на время обследования. Это займет около двух часов. Можете вернуться после обеда. Осаму кивнул и поднялся. Перед тем как выйти, он наклонился к Чуе: — Я вернусь, — сказал он тихо, но твердо. — Обещаю. — Я знаю, — тихо ответил Накахара, и в его глазах промелькнуло что-то — не совсем воспоминание, но доверие, глубокое и инстинктивное, которое было между ними всегда, с самого первого дня их встречи. Доверие, которое, казалось, пережило даже потерю памяти. Дазай вышел из палаты с новой надеждой в сердце. Путь впереди был долгим и непростым, но они пройдут его вместе. Шаг за шагом, день за днем. И неважно, вернутся воспоминания или нет — они создадут новые, не менее прекрасные. Главное, что они снова вместе, и Чуя жив, и есть шанс на будущее. А большего Дазаю и не нужно было.