Мечтают ли отличники о супермоделях?

Отец очень хотел, чтобы я учился в Уортоне. Именно поэтому я отправил документы в Гарвард. Я сделал это не с целью его позлить… хотя, к чему врать – я сделал это именно с такой целью. Злость — хорошая, яркая эмоция. Да, это довольно своеобразный заменитель любви, но со временем привыкаешь и к такой диете. По крайней мере тогда, в мои семнадцать, это ещё было мне нужно. Я не жил с отцом с десяти лет, с тех пор, как отправился в частную школу. Но на самом деле я потерял его двумя годами раньше, когда мне было восемь. Я не сразу это понял, но отца в моей жизни не стало примерно спустя месяц после гибели мамы и брата. Мы продолжали жить в одном доме, встречаться за столом и даже выбирались пару раз на бейсбол, но он почти не говорил со мной. Не улыбался. Даже не смотрел в мою сторону. Это было… непросто. В первую очередь из-за контраста. Я помнил его другим: веселым, полным жизни, внимательным и добродушным. Да, смерть мамы и Коула стала для него ужасным ударом, но ведь и для меня тоже. Я ужасно тосковал — не мог осознать, что их нет. Казалось, что они просто уехали, как обычно, в одну из маминых «экспедиций» – так отец называл ее поездки по миру. Мама была журналистом, писала о местах и людях. Так они и познакомились с отцом. История в духе Джеки Кеннеди, но не совсем. Мередит Харт не пришлось ослеплять Хэнка Андерсона вспышкой объектива. Она всего лишь поделилась с ним парой шерстяных носков в горах Боливии, на обратном пути от солончака Уюни, когда жаркий горный день сменился ледяным холодом. Не очень удобно об этом размышлять, но мне кажется, что я и сам-то был зачат в ту самую ночь в туристической палатке посреди хребта Кордильера Реаль. Если сопоставлять все даты и факты… Конечно, я не раз слышал рассказ отца о незнакомке, которая – единственная из всей группы – подошла к нему, замерзавшему у еле тлеющего костра (не спасали даже пончо и виски), натянула на него нелепо яркие шерстяные носки и вручила термос с чаем. Думаю, он в своем рассказе не раскрывал всех деталей. Но ведь надо быть круглым дураком, чтобы сразу же не утащить такое сокровище в свою нору. А Хэнк Андерсон дураком не был. Люди, близкие к семье, не переставали твердить, что отец меня любит. Даже если так, я не чувствовал этой любви. Он огородился от меня невидимой стеной, через которую я пытался пробиться лет до двадцати, а потом перестал. Я так старался быть хорошим сыном. Лучшим, идеальным. Так старался, что это вошло в привычку. Всё ради того, чтобы он обратил на меня внимание, похвалил, заметил мои успехи. Ради едва заметной улыбки и сдержанного кивка, которые тут же сменялись поджатыми губами и отсутствующим взглядом. Впрочем, то, что отец держал меня на жесткой эмоциональной диете, вовсе не мешало ему контролировать мою жизнь. Но зато это здорово мешало мне. Именно поэтому Уортонская школа бизнеса пошла лесом. Не то чтобы я не признавал заслуги alma mater Илона Маска и Дональда Трампа в деле обучения бизнесу — вовсе нет, Уортон, разумеется, прекрасный университет, один из лучших в мире. Но, как я уже признался, мне хотелось позлить Хэнка. И это он еще не знал, что перед подачей документов я сменил фамилию. На девичью фамилию матери. А когда узнал, тогда я наконец отхватил его внимания за все предыдущие десять лет. Отец прилетел в Бостон лично, переговорил с деканом, а потом полчаса орал на меня в комнате общаги. Это было прекрасно, да. Но, как сейчас понимаю, слишком поздно для нас обоих. «Может, с этой фамилией ты начнешь замечать меня?» — спросил я, когда он, наконец, замолчал. Я имел в виду «любить», конечно же. Но не сказал этого. Потому что за эти годы и сам успел отрастить себе здоровенный ледяной панцирь. Любовь? Пфф, нет, не слышал. Я научился контролировать свою потребность быть любимым лет в двенадцать. Отец не ответил на мой вопрос. По крайней мере, словами. Его реакция выразилась в другом: он перестал меня контролировать. Я не боялся того, что он лишит меня финансирования: учеба была оплачена трастовым фондом моей матери, а по поводу карманных расходов… Много ли надо задроту? Власть над миром и что-нибудь покушать, ахаха. Но если серьёзно: книги, еда, одежда. Иногда кино, музеи, театр. Так что, да — дело было не в деньгах. А вот то, что он перестал принимать за меня решения, было очень кстати. У нас даже улучшились отношения. Он начал дольше говорить со мной по телефону, интересовался жизнью нашего ярда, даже пытался шутить. Но больше всего его интересовали мои отношения с Кэролайн. Точнее, Каролиной. Мисс Каролиной Ковальски, если уж на то пошло, хотя друзья зовут ее Карой. Мы познакомились во время бостонского марафона, на втором курсе. Кара волонтерила в отряде студентов-медиков, а я пытался преодолеть «Холм разбитого сердца» – самый сложный участок дистанции, идущий в бесконечную, выматывающую гору. Мне это даже удалось, но все равно хорошо, что Кара оказалась рядом, сунула в руку стакан воды, а потом, уже на финише, нашла меня и накрыла пледом. Рассказывая эту историю отцу, я пожалел об этом практически сразу: уж слишком сильно это напоминало историю их знакомства с мамой. На деле же – ничего общего. Кара не бежала за мной специально, у нее просто кончилась волонтерская смена, и она отправилась к финишу. Так она сказала. Но отец все равно задавал вопросы о наших с ней отношениях. А отношений было немного, да и те чисто дружеские. Учитывая тот факт, что между нашими университетами лежал целый город, разделенный рекой, мы встречались от силы пять раз в месяц. Больше чатились, да и на это не хватало времени. Но зато, благодаря Каре у меня появилась компания. Вообще, мне кажется, она меня пожалела. Еще тогда, на марафоне. Она же просто мать Тереза для миллениалов – каждому улыбнется, поможет, даст совет. Во мне вот увидела потеряшку, которого срочно нужно окружить заботой. А я и не против был. В общагах медицинской школы Гарварда всегда весело, а уж в доме Кары и ее соседок была вечная вечеринка. И вот там уже, да – заводились другие знакомства, даже у таких, как я. Ничего серьезного – отношения на пару недель. Мне кажется, никто из тех, с кем я оказался в итоге в одной постели, даже не пересек реку. В смысле, не побывал в моем кампусе. Парни, девчонки – я не особо заморачивался, мне нравилось по-разному. Первым был очень юный, очень стройный парень. Ларри, кажется, не помню точно. Потом смешливая китаянка Шу, за ней – крепыш Остин, который получил стипендию за заслуги в академической гребле. Кудрявая Джоан из Дублина. Плечистый милаха Бобби, в постели с которым было тесно. Мне нравилось, как без одежды люди становились другими: открытыми, жадными, зовущими. Не нужно было притворятся, и я тоже переставал: убирал защиту, снимал свой ледяной панцирь, и голодный зверь тут же выбирался наружу. «Коннор, господи, твои глаза…» – прошептал мне как-то Остин, когда мы остались наедине в его комнате и я молча наблюдал, как он расстегивает мою рубашку. «Что с ними?» – «Ничего, – он лишь помотал головой и продолжил раздевать меня. – Просто у меня от твоего взгляда ноги слабеют… А ведь ноги у меня совсем не слабые». А у меня вот ничего не слабело. Расставаться было легко – я просто переставал приходить в гости к Каре. Проходила пара недель, и меня ждало новое приключение. Но чаще я был занят учебой. А после окончания университета по уши зарылся в работу, спасая один из барахтающихся на грани банкротства хэдж-фондов, входящих в отцовскую HGA Group. И так прошло несколько лет, в которых максимально не было никаких чувств, за исключением адреналиновой тряски во время биржевых торгов. Абсолютная собранность, полный бизнес-дзен. Пока в соседнее со мной кресло рейса Нью-Йорк – Париж не сел человек с улыбкой, от которой можно заряжать солнце.