Мечтают ли отличники о супермоделях?

Всё это должно было быть совсем не так. Сейчас-то я понимаю, что Маркус пригласил меня на концерт любимой группы, оказал мне доверие, которого я и не заслуживал вовсе. Почему, а главное — зачем он это сделал, если собирался всего лишь добавить меня плюсиком в свой донжуанский список? Уж точно не из-за салата с осьминогом. Согласен, в «Метеоре» его готовят божественно, но не настолько, чтобы открывать душу кому-то чужому. Черт возьми, если бы он сразу сказал, что приглашает меня на концерт «массакров», разве я стал раздумывать хоть полсекунды? Я же сам ужасно ждал его. И концерт, выходит, был важнее, чем свидание с человеком, от улыбки которого мое сердце ныряло в горячий мед – сладко, жарко и безумно страшно? И насчёт его предложения я передумал, разумеется, моментально, но было уже поздно. Маркус закрылся. Потом, когда мы молча ехали в такси и также молча разбрелись по спальням, я едва не орал от острой тоски. Эти миллионы игл в сердце. Так непривычно. Ново. Тот день я вспоминал по минутам много-много раз. Я с трудом пережил ночь, сомкнув глаза едва ли на пару часов, а с утра помчался за завтраком. В Париже, конечно, тысячи булочных, но я прикипел душой к одной маленькой еврейской пекарне на улице Роз, в которой пекут лучшие в мире (да, это субъективное мнение) улитки с фисташковым кремом. Я планировал купить их целую дюжину к нашему завтраку с Маркусом. Если уж салат из греческой таверны смог растопить сердце этого парня, то слоеное тесто мамаши Рахиль точно вознесло бы его к небесам. А ведь мне нужен был всего лишь еще один маленький шанс. От Пьера, который меня знал гораздо лучше, чем я хотел бы, не укрылся мой взволнованный вид. «Я в «Мурсиано» за выпечкой, захватить тебе что-нибудь?» – спросил я, пробегая мимо. Он лишь улыбнулся и ответил: «Разве что капельку твоей страсти?» Всё-то он понимал, старый жук. В «Мурсиано» меня поджидал страшный облом – огромная очередь и стремительно пустеющие витрины. Туристы – господи, кто же еще – просто грабили мою любимую пекарню, сметая все подряд. Круассаны, бриоши, шоколатины, улитки, тартины и багеты – все это исчезало быстрее, чем в чёрной дыре. Бежать в другую буланжерию? Остаться тут и надеяться на чудо? И тогда я совершил совершенно безумный поступок. Я схватился за телефон и отправил Маркусу пять подряд отчаянных сообщений. Просто чтобы он не потерял меня. Чтобы дождался. Он не дождался. Да, в тот день я был слишком на взводе, чтобы понять, что эти сообщения были не прочитаны. Более того — даже не доставлены. Маркус, этот невозможный человек, провел сутки с отключенным мобильником. Как такое возможно вообще?! Как же стыдно сейчас вспоминать эти позорные смски, полные раскаяния и надежды. Прочитал ли он их? Вряд ли я узнаю об этом. По дороге в аэропорт после разговора с Илаем я удалил его номер и всю переписку. Кстати, если верить Илаю, такие сообщения Маркус получал пачками. Наверняка не читал. Но это потом. А в то утро, когда я все же вернулся домой с горячими улитками (и сердцем), меня встретил только грустный Пьер и пустая квартира. Никогда не думал, что фисташковый крем может так горчить. И вот, спустя полгода, я все еще думал о Маркусе. Не то чтобы я не искал с ним встречи, кстати. Было желание пересечься на какой-нибудь модной тусовке на Манхэттене, ну чтобы так, невзначай. Скользнуть по нему скучающим взглядом (я репетировал перед зеркалом), потом, словно с трудом узнавая, приподнять одну бровь (тоже репетировал). Едва заметно кивнуть и пойти дальше. И сказать себе: да ничего особенного. И кому бы я соврал? Себе, разве что. Ничего особенного, ага, как же. Даже рекламные баннеры Dior, висевшие вдоль всей Пятой авеню, выводили мой пульс за пределы рекомендованной кардиологом нормы. А ведь на этих баннерах были всего лишь фотографии Маркуса – отрешенный взгляд, студийный свет, ретушь, ретушь, ещё ретушь. Ничего общего с тем Маркусом, который улыбался как солнце и целовался как зверь. В руках которого хотелось оплавиться и стечь на пол без единой мысли в башке, а там будь что будет… Втайне от всех (и даже от самого себя) я называл кампанию Dior «нашей», потому что это была первая съемка Маркуса, когда мы с ним уже были знакомы. Все остальные фотографии были «до». И я искал на этих постерах послание для себя: может быть, что-то во взгляде Маркуса, какой-то едва уловимый след, который оставил там именно я. Что-то, что могло изменить его после нашей встречи. Как будто в этих отглаженных фотошопом слайдах могло сохраниться что-то настоящее. Но я тешил себя надеждой. Так глупо, господи. Чертов Илай, какого же, сука, хрена, кто тебя просил-то вообще… Так о чем это я… Да, в общем, я искал Маркуса. Вот только его нигде не было. Потратив с десяток летних вечеров на лишённые смысла богемные тусовки и не добившись никакого результата, я связался с Амандой. Она-то и сообщила, что договор с Маркусом был расторгнут на взаимовыгодных условиях еще в июне, сразу после той съёмки для Dior. Других подробностей у нее не было, а с Камски я по понятным причинам это не обсуждал. Еще в июне. А на дворе уже был ноябрь. Нью-Йорк оплетала пока еще вялая, но с каждым днем все более активная рождественская суета, в Старбаксе тыквенные стаканчики сменились ярко-красными. Пару раз даже шел снег. Кара пригласила меня на вечеринку в честь Дня Благодарения. Она волонтерила от организации «Врачи без границ» в маленькой польской общине на окраине Джерси, но, как всегда, не могла ограничиться только этой миссией. В ее сердце было слишком много места, она впускала в себя боль тысячи людей. Так что "вечеринка", как она это называла, на самом деле была благотворительным ужином для одиноких стариков общины, который она организовала в местной церквушке. Причем здесь я, спросите? Все просто: я спонсировал этот ужин. В конце концов, почему бы не выделить немного денег на благие начинания своей будущей жены? Сюрприз, ага. Нет, официального предложения я еще не делал. Да и помолвочного кольца не купил. Но все логически шло к этому. Почему нет, собственно? Кара прекрасно подходила для того, чтобы создать с ней семью. Мы проводили вместе время, она не раздражала меня, была доброй, тактичной, милой, внимательной. Если мне было нечего делать, я покупал ужин и ехал к ней. У нее, как всегда, было людно, но это не раздражало, даже наоборот. Можно было молча сидеть в углу дивана, как в старые добрые времена Гарварда. Слушать сплетни и жалобы, наблюдать, как вокруг возникают и распадаются пары. Мы даже переспали с ней однажды. Без просьб, без флирта – я просто остался на ночь и мы легли в одной кровати. Проснувшись среди ночи, я ткнулся ладонью в теплое бедро и осторожно забрался пальцами под резинку ее пижамных брюк. Она разделась сама, и молча обнимала меня за шею, пока я двигался в ней, медленно стремясь к развязке. По ощущениям этот секс был, как рисовые хлопья на завтрак. Голода вроде нет, но разве вспомнишь этот завтрак через неделю? Да даже через пару дней? А вот один поцелуй я помнил даже спустя полгода. Поцелуй в гремящем вокруг хаосе танцпола. Горячие ладони на спине, жадные требовательные губы, безумное желание только одного. Еще. Пожалуйста. Больше. Маркус. Вот кто делал меня живым. «Будь что будет», – в конце концов решил я одним особо невыносимым декабрьским вечером. Заказал в Водафоне детализацию своего счета за полгода. Нашел июнь. И пять подряд смс, отправленных ранним утром на один номер. Снова добавил его в контакты. Задал поиск по соцсетям. Фейсбук, как ни странно, ничего не дал. Да и Инстаграм тоже. Но когда я, кусая от досады губы, третий раз скользил пальцем вниз по списку предлагаемых страниц, взгляд выхватил среди никнеймов что-то смутно знакомое. Jericho. Не задумываясь, я нажал на аватарку и перешел на страницу. Всего пара сотен подписчиков. Виды моря. Берег. Мастерская. Я прокрутил страницу. И увидел его. Моего Маркуса. Простая серая футболка, испачканная на животе. Линялые джинсовые шорты. Стоя на берегу, он улыбался в камеру, держа в каждой руке по здоровенной рыбине. При виде этой улыбки я едва не разрыдался в голос. Фотография была сделана две недели назад. «Андернос-ле-Бен, Франция» – значилось в локации. Будь что будет. Терять все равно нечего. «Хороший улов» – написал я комментарий под фото. И принялся ждать. Моя страница в инстаграме была совершенно не приватной и совершенно же скучной. Никакой private life, никаких тусовок – сплошь работа и пара-тройка моих фото с мероприятий. Опознать в авторе комментария меня было плевым делом. На месте Маркуса я бы, разумеется, сразу же меня забанил. Но спустя три минуты на экране телефона высветилось уведомление. «Улов неплохой. Жаль, что рыба иногда срывается с крючка». Я едва не выронил телефон из рук. Он ответил, господи… Этот ответ был с явным намеком. Рыбка на крючке, значит. Вот кем я был для него. Продолжать общение в комментариях не хотелось. Я наудачу отправил Маркусу личное сообщение, совершенно точно понимая, что потом об этом пожалею. «Не знаю, что лучше для рыбки: попасть на крючок или плавать в воде, хоть и довольно мутной?» Мой ответ был явно не таким изящным, как у Маркуса, да и намеки оставляли желать лучшего. Но написать что-то более конкретное у меня просто не хватило духу. Он не ответил. Я подождал еще минут десять, поскроллил вверх-вниз его страницу. Фотографий было мало, самая старая датирована октябрем. На ней был изображен пожилой мужчина, который, сидя за столом, держал в руках раскрытый альбом. Точнее, галерейный каталог «МакДугалл» – я его сразу опознал по специфической верстке. На странице каталога, обращенной к зрителю, была фотография картины, которую год назад я купил на Коачелле. Той самой, которая висела в моей парижской квартире. Мужчина бережно придерживал каталог за края, чтобы не закрывать полотно. Его глаза светились нежностью. Папа и «Мама» – так подписал Маркус эту фотографию. «Мама». Mother by Jericho. В полном оцепенении я дважды тапнул по экрану, и под фотографией зажглось красное сердечко. От досады я едва не застонал в голос. После дурацкого сообщения про рыбку у меня вряд ли получилось бы выглядеть большим идиотом. Но я продолжал бить рекорды. И в этот момент в директ инстаграма пришло сообщение. «Илай сказал, что у тебя есть невеста» – написал Маркус. В глазах у меня потемнело. Илай… Ну что за человек. Невеста? Да, мы с ним обсуждали мою вероятную помолвку с Карой, но все это на уровне предположений и планов. Господи… Отрицать бессмысленно, оправдываться глупо. И ответить нечего. Телефон пискнул еще раз. «Поэтому я не искал тебя». У меня задрожали руки. Я попытался написать что-то в ответ, но только набирал и стирал буквы, совершенно не понимая, что же именно я хочу сообщить. «Я продал квартиру и выплатил агентству неустойку за разрыв контракта» – продолжал Маркус. «Почему?» – я наконец нашел что написать в ответ. «Долго объяснять». Я завис над экраном, перечитывая эти два слова и пытаясь понять, что же они значат. А потом закрыл переписку и набрал номер Маркуса на телефоне. Он ответил после первого же гудка. – Маркус… Это Коннор. – Я знаю. – О, вот как… Привет. – Привет. – Маркус… – Я набрал в легкие побольше воздуха и решил высказать разом все, что мучило меня эти полгода. – Маркус, я просто хочу сказать тебе, что я улетел тогда не потому, что у меня есть невеста. Нет у меня никакой невесты. Просто Илай сказал мне… – Я знаю, что тебе сказал Илай. – Что, прости? – Я знаю, что он сказал тебе. Что я выдающийся ёбарь всего восточного побережья, не пропускаю не одной задницы и трахаю все, что вижу. К сожалению, это правда, Коннор. – Оу… – Я искал человека, которого не захочу отпускать. Долго, безуспешно. Но когда нашел, не смог удержать его. – Маркус… – …И я понимаю, Коннор, что это так себе оправдание. Я пытался бороться. Бороться за нас. Но Илай выставил мне такие условия, что я предпочел потерять все, лишь бы не соглашаться на них. – И ты разорвал контракт… – Да. Сердце у меня колотилось так, что удары отдавались в ребра. Я до боли сжал в руке телефон, не зная, что ответить. Молчание тянулось между нами на десятки тысяч километров, и секунды тягуче вязли в нем, как в паутине. – Помнишь, ту картину в моей гостевой спальне… – наконец смог сказать я. – Мы так и не поговорили о ней. – Помню, – ответил Маркус, и в его голосе прозвучала тихая усмешка. – Ты, вроде как, хотел пообщаться с ее автором? – Да… – сказал я, еще сильнее сжимая телефон. – Как думаешь, если бы я пригласил его выпить вина, он бы согласился? Скажем, где-нибудь на побережье Андернос-ле-Бен? Например, в эту пятницу? – Думаю, он бы ответил, что в Андернос-ле-Бен особо негде выпить. Зато дома у него есть отличный выбор вина. И свежие устрицы. И гостевая спальня. Если она, конечно, понадобится. Спустя полчаса я уже мчался в аэропорт.