Мечтают ли отличники о супермоделях?

Сразу после получения диплома отец предложил мне попробовать себя в инвестициях. Звучало амбициозно, а я – свеженький выпускник – был полон амбиций. Но Хэнк не был бы собой, если бы его предложение было совсем уж прозрачным. Фонд «Кларидж и Стоун», управление которым он мне доверил, тащился где-то на задах отцовского концерна HAG, обладая общей стоимостью около пятидесяти миллионов и балансируя на грани убыточности. Инвесторы, чьи портфели были такими осторожными, что прибыль не превышала порой и пяти процентов – были сплошь люди пожилые и консервативные. По возможности они исключали любые риски. Синица в руках, вот это все. Надежная капитализация, минимальная зависимость от колебаний рынка, никаких спекулятивных схем. Одним словом, отец думал, что выбрал идеальную возможность преподать мне пару уроков. Из Гарварда я вышел сторонником агрессивных инвестиций и атакующих портфелей, готовый к дерзким кейсам. Пенсионерская умеренность «Клариджа» была для меня, как маленькое душное болото. Думаю, Хэнк планировал помариновать в этом подыхающем фонде мой максимализм, а через пару-тройку лет забрать меня оттуда помудревшим и не склонным безрассудно рисковать. Но я просек этот план сразу. И задушил его еще в зародыше. Точнее, мне в этом помогли два человека. Основной специализацией фонда «Кларидж и Стоун» были предметы искусства. Мистер Ричард Перкинс, управлявший фондом больше десяти лет, не особо стремился к доходности. Мониторя настроения рынка, он выставлял на аукционах по нескольку десятков лотов в год, обеспечивая клиентам пусть небольшую, но прибыль. Удивительно, но при всем своем огромном опыте и связях он не стремился покорить рынок арт-инвестиций и интересовался только продажами. Пообщавшись с ним в первый день моей работы в фонде, я сразу понял, почему. Перкинс был влюбленным в искусство интровертом, обожал цифры и ненавидел тусовки. Прямо как я. За исключением искусства. В нём я на тот момент вообще не шарил. Наша с Ричардом первая (и единственная) стратегическая сессия была до неприличия короткой, но удивительно содержательной. — Мистер Харт, это для вас, — сообщил он и положил на стол плоскую коробку из черного картона. — Я буду рад ответить на все ваши вопросы касательно того, что вы найдёте внутри. Ещё больше я обрадуюсь, если вопросов не будет. Произнеся это, он посмотрел на меня, ожидая ответа. Я понятия не имел, как на это реагировать и также молча уставился на него. Отец рекомендовал Перкинса, как блестящего специалиста в своей сфере, опытного инвестора и «немного странного» человека. Ожидал ли я от него наставничества? Не думаю. Хотел ли он этого? Уверен, что нет. Всем своим видом: безупречно сидящим на худощавом теле твидовым костюмом, сжатым в нитку суровым ртом и – особенно – прямым, но совершенно отрешенным взглядом, он будто бы сообщал миру: не подходите ко мне. «Немного странный», пожалуй, было как раз про него. Я не решился открыть коробку при нём, на что Ричард, подождав пару секунд, молча кивнул и вышел из кабинета. Едва за ним закрылась дверь, я поспешно взялся за крышку. Внутри не оказалось ничего криминального. Записная книжка, старинного вида ключ на брелке и мобильный телефон в комплекте с зарядным устройством. На тот момент я не особо разбирался в лакшери, а если бы разбирался, то один вид этого мобильника сжал бы мое сердце в горошину. Это потом я уже все понял и оценил. Vertu Signature с серийным номером в первой сотне. Телефон, стоимость которого могла с лихвой покрыть обучение в том же Гарварде. Корпус из розового золота, бриллиантовые кнопки – даже на мой неискушенный взгляд он производил впечатление. Господь, откуда вообще у этого сухаря Перкинса были такие претенциозные побрякушки? Он сказал, что я могу задавать ему любые вопросы. Пожалуй, в тот момент я как раз созрел для первого. Но этот вопрос растворился, как облачко дыма, едва я взял в руки второй предмет – записную книжку в черной кожаной обложке. Застежка на клапане, плотные страницы цвета сливок, золоченый срез. Тоже своего рода произведение искусства, но я сразу понял, что экстерьер в данном случае совершенно не важен. Важно, что внутри. Страницы, исписанные мелким почерком, были сплошь в именах, адресах и телефонах. Контактные лица в аукционных домах и галереях, крупнейшие частные коллекционеры, банкиры, журналисты, руководители музеев, арт-дилеры. Эта записная книжка была настоящим сокровищем. Особенно, конечно, впечатляли заметки, которые Перкинс (я и не сомневался, что это его рук дело) оставил почти к каждому контакту. «Аллергия на морепродукты» – сообщал комментарий к Монике Уайт, инвестиционному банкиру из Ливерпуля. «Бесплоден» – кратко и емко под Лукасом Перейра, галеристом из Барселоны. «Ненавидит джинсы» – про Сюзанну Аткинс, коллекционера полотен импрессионистов из Беверли Хиллс. Мне хватило ума, чтобы понять: телефон и записная книжка представляют собой единое целое. Одно не работало без другого: все бесценные номера, записанные карандашом на кремовых страницах, были просто набором цифр без ключа, который превращал эти цифры в конкретных людей. Этим ключом, несомненно, была сим-карта, вставленная в Vertu. Я включил телефон и заглянул в журнал звонков. Там, предсказуемо, был всего один контакт. Я нажал кнопку вызова. – Появились вопросы? – ответил скучающий голос Перкинса. – Всего один. От какой двери ключ? – На брелке есть адрес. – Это мало что объясняет. – Sapienti sat, – сообщил Ричард и отключился. Немыслимо. Первой мыслью было перезвонить и поставить его на место, в конце концов, именно я здесь был представителем владельца. Именно я теперь управлял фондом. Именно я задавал вопросы. Именно я должен был… И это было смешно. Сплошные «я». А ведь я поменял фамилию именно потому, что хотел быть важен сам по себе, а не как… «представитель». Ценность подарка, сделанного Ричардом, и без того превосходила все мои ожидания. Ну, то есть, их вообще не было, ожиданий. Легко превзойти то, чего нет, ха-ха. В общем, я хочу сказать, этот подарок был просто невероятно ценный, сам по себе. Вбив адрес с брелка в поисковую строку гугла, я перешел в карты и позумил локацию. Париж, третий округ. Понятнее не стало. Никогда не был в Париже. Что мне делать с этим ключом? Поехать туда? Найти дверь с надписью «открой меня»? Съесть пирожок и уменьшиться? И в этот момент телефон на столе переливчато зазвонил. От неожиданности я едва не перевернул ноутбук. Мой-то смартфон почти всегда на беззвучке – ненавижу, если честно, звук телефонного звонка, вибрации достаточно. Я схватил орущий кусок золота и наугад ткнул в бриллиантовую кнопку. – Ришар, душа моя… – пропел женский голос в трубке. – Как поживаешь, дорогой? Какие планы на этот уик-энд? У меня даже в затылке похолодело. Первой реакцией было, конечно, отшвырнуть телефон куда подальше. Ришар?! Дорогой?! Я убрал мобильник от уха и посмотрел на дисплей. "Роза Чепмен" – сообщила надпись. Я прокашлялся и постарался придать голосу максимальное "не-Перкинс" звучание. – Здравствуйте, Роза. Это Коннор Харт. – Ах, привет, Коннор. Рада тебя слышать. – Она, казалось, вообще не удивилась. – Теперь этот номер у тебя? – Типа того… – Tres bien. Так какие планы на этот уик-энд? Я хотел было сказать, что никаких, но побоялся об этом сообщить. – Если честно, ммм… эээ… – Коннор, я понимаю, насколько вы там все заняты, правда. Но аукцион поместья «Лилис»уже в эту субботу. Все имущество уходит в молотка. Полторы тысячи лотов. И уверена, что по меньшей мере тридцать из них тебя заинтересуют. Очень заинтересуют. Понимаешь? – Понимаю… – соврал я. – Личные вещи Элен Кюи, ее переписка с принцем Робером и те самые портреты… Те самые, Коннор. – Ага. – Ты в Европе? – Почти. В Нью-Йорке. – На твоем месте я бы уже ехала в аэропорт. Я в тебя верю, Коннор. На Ричарда я почти махнула рукой, но ты-то ведь должен понимать, что такое нельзя пропускать? Понятия не имею, почему она так решила, но переубеждать ее я не стал. Мы попрощались, и я немедленно открыл записную книжку. «Роза Чепмен. Аукционный дом Droute, аукционист, оценщик. 9 Рю Друо, Париж, Франция. Телефоны (рабочий и мобильный), имейл, домашний адрес. Примечание: "Вдова. Сын Адам.» Записная книжка, телефон, ключ. Пазл сложился. Я почувствовал себя едва ли не Гарри Поттером, собравшим все дары Смерти (тем более, что Перкинс, ну, без обид, вполне на эту роль подходил). Знал ли я тогда, что звонок Розы изменит мою жизнь? Разумеется, нет. Но через тридцать часов я уже был в Париже, а через тридцать три – сидел в ее офисе. Всё это время мною как будто двигала невидимая рука – назовите это интуицией, предчувствием, неважно. Любой толковый психоаналитик заявил бы, что я подсознательно искал в Розе мать, и был бы, черт его дери, прав. Все началось с ее слов «я в тебя верю», которые триггернули меня так, что я сорвался в аэропорт пулей, и продолжалось три года, за которые она успела мне стать другом, наставником и… пусть не матерью, но почти старшей сестрой. Никто до нее не говорил мне «я в тебя верю». Мне так хотелось узнать, сказала ли она это искренне или просто… манипулировала мной? И знаете что? Ее вера, ее вдохновение и сама манера жить были именно тем, что я искал в людях. Все это было настоящим. Роза поверила в меня без оснований и ожиданий, и я почему-то захотел все это оправдать. Она, конечно, сразу поняла, что я полный ноль в искусстве. Как ни странно, это не стало для нас помехой. Меня спасла привычка впитывать знания ведрами и просить добавки, а Розу, кажется, забавлял сам факт того, что кто-то может быть настолько «чайником» в арт-бизнесе. Рафаэля от Моне я, конечно, отличал, но делать прогнозы по стоимости полотен постмодернистов – простите. Плюс – у меня за плечами была Гарвардская школа бизнеса. И если, пока мадам Чепмен рассказывала о провенансах* и эстимейтах**, я благоразумно молчал и запоминал, то когда она переходила к колебаниям рынка и гарантированным транзакциям, уже я мог дать ей пару дельных советов. На поверку в арт-инвестициях не оказалось ничего сложного. Заведи связи на рынке, заручись поддержкой банкиров и дилеров, вращайся в кругах и сколоти себе репутацию – вот и весь секрет успеха. Ах, и конечно – умей инвестировать. Но это уже сущие пустяки. Успех инвестиций в искусство зависит от моды. Никто не стал бы платить сотни миллионов за мазню Поллока, больше похожую на блевотину, если бы это не было модным. Мнение авторитетного критика может добавить к стоимости полотна пару-тройку нулей, и тут уж успей его купить. А потом, конечно, продать. Выяснилось, что у меня к этому талант. За три года я умудрился так успешно инвестировать в современное искусство, что поднял капитализацию «Кларидж и Стоун» на пару десятков строчек в списке отцовских активов. И это при том условии, что доходность в сфере искусства – медленная. Хочешь заработать, жди лет десять. А я умудрился за три. Сказать, что Хэнк удивился – ничего не сказать. Удивился настолько, что даже не стал возражать, когда Илай Камски, его старый друг и коллега, предложил мне сделать аудит его модельного агенства. Искусство и модельный бизнес – что может быть дальше друг от друга? Видимо, Илай решил, что я что-то вроде волшебной таблетки для любого бизнеса. Я согласился, при условии, что контрольный пакет The Pictures перейдет в HAG. Илай почему-то не возражал. Через три года я вернул Перкинсу телефон и записную книжку, приложив к ним бутылку коллекционного Шато Ротшильд и гравюру Герарда Дау с таким провенансом, что, читая его, хотелось глотнуть водички и присесть. Теперь у меня была собственная записная книжка и собственные контакты. Впрочем, третий его подарок, ключ от квартиры в Марэ, я оставил себе. Да, за эти три года я в ней скорее не жил, а ночевал – ведь большую часть времени я проводил в Отеле Друо. Этот аукционный дом стал моим вторым домом, второй alma mater и настоящей школой жизни. В моей прежней, скажем так, биографии, я, разумеется, знал о таких аукционных домах, как Кристис и Сотбис – а кто не знает, ну? Но только погрузившись в мир арт-бизнеса, я понял, кто здесь истинный воротила. Друо давал прикурить всем аукционным домам. На фоне его оборотов транзакции того же Сотбис выглядели хлебной крошкой рядом с колоссальным рождественским Bûche de Noël***. С молотка Друо уходили целые семейные состояния, от домов и ретро-автомобилей до набора шелковых галстуков и автографов королей. Здесь разворачивались настоящие драмы и сражения, были свои победы и проигрыши. Через этот особняк за вечер проходило столько эмоций, сколько я не испытывал и за пять лет в университете. Идеальное место, чтобы почувствовать себя живым. И все равно я оставил ключ себе. Квартира в старинном османовском доме была, скорее, служебной, но за три года я успел притащить в нее кучу всего и подружился со старичком Пьером. Убрал лишнее, перекрасил стены, заменил мебель и сантехнику. Повесил картины, в конце концов. Морской пейзаж и еще одну: странную, дергающую струны где-то в самом глубине сердца. Настолько сильно, что я даже не смог больше ночевать в комнате, где повесил ее, и переехал в другую, шумную, с окном на проезжую часть. Без разницы – ничего не пришлось перетаскивать, обе спальни были полупустые. И в одной из них каких-то несколько месяцев назад ночевал Маркус. Почему, ради всего святого, я не мог перестать думать об этом? ----- * Провенанс (фр. provenance — происхождение, источник) — история владения художественным произведением, предметом антиквариата, его происхождение. ** Эстимейт (от англ. estimate, дословно «ожидание») – средняя рыночная стоимость той или иной работы. ***Bûche de Noël (Бюш дё Ноэль - «рождественское полено») — традиционный рождественский торт в виде полена, распространённый во Франции.