Далила

Pretty pictures of the day. I slipped into the falls again.

Что касается событий следующих трех месяцев, то подробно о них повествовать не имеет особого смысла — хотя бы уже потому, что по прошествии этого срока Гарриет не смогла бы восстановить ни одно. Вернувшись — или, скорее, сбежав — из живописного, как на почтовых открытках, Дорсета в суетный и шумный Лондон, она несколько раз навестила отца в Пентонвилле; пожалуй, его лицо, безжизненно-серое и худое, она и запомнила лучше всего. Первая встреча тянулась около двух часов — тянулась, иначе сказать нельзя, потому что каждый вопрос Гарриет давался с трудом; две последующие дались немногим легче, но в конце концов ей удалось добиться ответов, которых требовал Дойл и стоящее над ним — и крайне заинтересованное в деле — правительство Великобритании. Но как бы она ни старалась придерживаться заранее обсужденной линии поведения, разговор иногда задевал что-то личное — и эти моменты, как выяснилось уже позже, не были из протокола исключены. Кое-что было зачитано адвокатом (оплаченным — это никто не скрывал — заокеанским участником резонансного дела) в попытке обвинить Гарриет в оказании психологического давления на подсудимого; тем не менее, все, что полковник Глисон рассказал дочери и после с детальной точностью повторил на заседании, было подтверждено рядом вещественных доказательств и показаниями еще десятка свидетелей, среди которых оказались и его сослуживцы, так что подобное обвинение на приговор никак повлиять не могло. Повлияло это, однако, на саму Гарриет — покинув здание суда, она разрыдалась прямо в уютном салоне не по одной поездке знакомого черного Бентли, и ей было уже наплевать, что мог подумать об этой истерике член Парламента Томас Шелби. Тот к ней, надо сказать, проявил неожиданное сочувствие — или, скорее, холодную вежливость; впрочем, чем бы его поведение ни было продиктовано, немного хорошего виски и сигарета в пабе «The Harrison Alcohol» (Томас с названиями, очевидно, не заморачивался) быстро вернули Уайлдмур в прежнее состояние — подавленное и раздражительное, но хотя бы не истерическое. — Значит, теперь я могу возвратиться к нормальной жизни? — спросила она, закурив; паб открывался в шесть, так что они были там одни. На два пальца наполнив ее стакан — сам он был за рулем, — Шелби пожал плечом. — На тебя у меня больше планов нет, так что как хочешь. — Рада слышать, — хмыкнула Гарриет, выдохнув дым. Ее взгляд наткнулся на гравировку на дне стакана — буква «H», обведенная в круг. — Кстати, о «Гаррисоне»… Может, вернете меня на работу? — Обсужу это с Адой, — сухо ответил Томас, бросив свою сигарету в пепельницу. — Еще просьбы будут? — Только эта. Вы и так для меня слишком много сделали. — Раз уж к тебе возвращается чувство юмора, я могу вызвать такси. — Большое спасибо, но я доберусь сама, — девушка, докурив, потянулась к напитку. — Соскучилась по метро. И когда ее губы, еще темные от полустертой помады, коснулись до блеска начищенного стекла, послышался звон колокольчика — дверь широко распахнулась, и в паб, опираясь на трость и прихрамывая, грузным шагом вошел Альфред Соломонс. За три месяца это, пожалуй, было единственным происшествием, достойным внимания — хотя бы уже потому, что, увидев этого человека, Гарриет чуть ли не подавилась виски. — Томми, друг мой, какой замечательный день! — поприветствовал он обернувшегося к нему Шелби; голос его, как всегда, был полон неискреннего добродушия. — На шаг ближе к победе над гадкими янки — не повод ли это отме… И тут, наконец-то увидев у стойки девушку, он немного замедлил шаг и прервал себя на полуслове. На мгновение у него на лице промелькнула растерянность, но он быстро с ней справился и насмешливо склонил голову. — Мисс Уайлдмур! Какая приятная встреча. Позвольте сказать, вы сегодня прекрасно держались в суде. Гарриет молча кивнула: воздух застрял у нее где-то в горле, и язык примерз к небу. В бешеном темпе последних недель она ни разу не вспоминала о Соломонсе, и даже когда его имя проскакивало в новостях, пропускала мимо ушей, но стоило только ему появиться на расстоянии нескольких метров, у нее подкосились колени и перехватило дыхание. — Мне пора, — еле смогла она произнести, когда Шелби нарушил повисшую тишину деликатным покашливанием, и опустила на стойку стакан. — Спасибо за… В общем, вы знаете, — и, всеми клетками тела ощущая, как Алфи за ней неотрывно следит, спешно надела куртку. — Всего доброго, джентльмены. До свидания. — Да-да, до свидания. Слушай, Томми, я вам двоим, случайно, не помешал? — она чувствовала, как, спросив это, Соломонс обернулся, чтобы взглядом провести ее, громко стучащую каблуками, до самых дверей, и поэтому из паба буквально вылетела, лишь бы от этого чувства избавиться. Когда Томас ответил, она уже быстро шагала по улице, не разбирая дороги и еле удерживая равновесие на десяти сантиметрах шпилек, и прошла так, наверное, около трех сотен метров, пока, совсем выдохшись, не остановилась у полосы пешеходного перехода. Мир вокруг, яркий до боли в глазах, шумящий колесами и словами, на минуту как будто потух и заглох; дело было, конечно, в спонтанной пробежке на совершенно пустой, не считая тоста с утра и хорошего виски с полудня, желудок, а вовсе не в харизматичном, нахальном и, что сейчас отрицать было глупо, сексуальном мужчине, абсолютно сбивающем ее с толку. Ухватившись за столб, чтобы не рухнуть на пыльный асфальт, и несколько раз глубоко вдохнув, Гарриет быстро пришла в себя и даже дошла до метро, но и добравшись домой, а оттуда — до мягкой постели, мысль о причине этого наваждения выкинуть из головы не смогла. — Викторианская барышня, блять, — произнесла она в темноту, пролежав уже около часа без сна, и, с тихим стоном поднявшись с постели, нашарила на подоконнике сигареты, а потом, выпуская в открытую форточку дым, подумала, что ей просто стоит бросить курить — и, может быть, показаться врачу. Оба эти намерения, однако, так и остались невыполненными: навалились другие дела, и на попытки поправить здоровье времени не осталось. Возвращение на работу, а после него переезд — одна из коллег, очень милая девушка, Джейн, предложила снимать квартиру вдвоем — закрутили жизнь в совершенно ином направлении, поначалу для Уайлдмур необычном: как минимум, у нее появилась подруга — первая после колледжа, — поспешившая, в свою очередь, перезнакомить ее со всем своим окружением, терпимым ко многим вещам, кроме скуки и трезвости. Новые лица и имена, громкая музыка, дым сигарет, алкоголь и рутина в кофейне — это все помогало забыться, и такое забытье казалось спасением, пока Гарриет вдруг не оказывалась в одиночестве. В такие моменты словно откуда-то из теней к ней подкрадывалось ощущение, будто все вокруг было неправильным: люди, время, места, — как если бы кто-то вырвал ее из контекста и поместил в обстоятельства, в которых само ее существование не имело ни капли логики. Чаще всего такое случалось ночью — если она оставалась дома, — и тогда помогало снотворное, но оно усыпляло, увы, только тело, а не что-то сидящее так глубоко в подсознании, что невозможно было понять, откуда рождается липкая, мрачная, душная мысль. И все-таки жизнь продолжалась. Звенели будильником новые дни, проносились туда и обратно вагоны метро, крутилось колесико зажигалки… Гарриет Уайлдмур была — и ее в то же время не было, и только пустая физическая оболочка передвигалась по вечно гудящему Лондону. — Тебе нужно развеяться, Гарри, — посоветовала ей как-то Джейн. — Немного отвлечься, знаешь. — А я сейчас чем-то увлечена?.. — Найди мужика, я имею в виду. Или женщину, если не нравятся мужики. В ответ Гарриет только невесело улыбнулась и неловко перевела разговор, к которому они, к счастью, больше не возвращались. Последние — а впрочем, единственные — ее отношения, драматично закончившиеся несколько лет назад, научили ее двум вещам, а именно: не доверять мужчинам и не пытаться заполнить пробелы в себе другими людьми. Что-то, однако, ее зацепило в подсказке Джейн; задумавшись, она поняла, что уже почти год ни с кем не спала — да что там, даже об этом не думала. Пусть отношения на один раз не особенно соответствовали христианской морали, которой она еще как-то старалась придерживаться, теперь этот факт почему-то ее удручал, и в одну из бессонных ночей в ней даже проснулось искушение установить приложение для знакомств, но, едва дотянувшись до телефона, Гарриет сразу ее отмела: если представить себя на свидании она еще могла, то после него… Сама мысль о чьих-то прикосновениях, о чьем-то голодном взгляде на ее теле мгновенно вызывала у нее отторжение, и наваждение тут же сменялось жгучим чувством стыда, как будто, только думая о связи с мужчиной, она предавала кого-то другого. Только кого? Из первой любви она уже выросла, да и, возможно, то даже была не любовь, потому что забыть удалось слишком быстро — имя с фамилией все еще были в списке друзей в Facebook’е и сейчас уже не вызывали хотя бы улыбки; со спокойствием незнакомцев они поздравляли друг друга по праздникам, изредка лайкали фотографии, а недавно увиделись в церкви — поболтали немного, и он был очень мил и казался по-настоящему счастливым рядом с женой, которой так страстно и нежно с ней изменял. Другой же привязанности, кроме как к этому человеку, у нее уже не возникало — конечно, мог кто-то понравиться, но не настолько, чтобы хотя бы пофлиртовать; все мужчины ей неизбежно казались какими-то одинаковыми, как бы умны, обаятельны и обходительны ни были, в них ей всегда не хватало… «Опасности», — прозвучало вдруг голосом тетушки Мэй. Сцены этого их разговора и сейчас по кусочкам всплывали фантомами перед глазами: конец мая, но вечер прохладный, и греют лишь плед на коленях, огонь и прилившие в голову пара бокалов вина. Они были только вдвоем — Кристофер, чей день рождения отмечали, ушел за второй бутылкой, — и тетя, посмотрев как-то странно, как на чужую, на Гарриет, заговорила — впервые за несколько лет — о сестре. — Ты совсем на нее непохожа, — помотала она головой и тут же, предупредив вопросительный взгляд, продолжила: — На Кэрол. Вот у Криса глаза ее, и улыбка, и все, но ты… Боже мой. Я посмотреть на тебя не могла, когда она умерла — видела только его. Понимаешь? Он даже не похороны не явился, а я все равно смотрела ему в лицо. Не шестилетней девочке, а тому, кто убил мою сестру, — ее голос, затихший уже до сухого шепота, дрогнул, и Гарриет, немного подавшись вперед, осторожно коснулась ее ладони, но тетя ее одернула — и только через секунду, опомнившись, сбивчиво извинилась и сильно сжала ее пальцы в своих. — Он же убил ее, правда. Он думал, что поступает честно, оставляя ее, а она жить без него не могла. Бросила вас, лишь бы быть с ним. А это чудовище… Хотя, знаешь, она же вся в этом была. Ей не нравились нормальные мужчины, никогда. Только такие, как он. Кэрол любила опасность, все неправильное, все, что ей запрещали. Так что, наверное, по-другому быть не могло. Слово за словом осколками врезались в память, и по прошествии стольких лет Гарриет все еще было больно их вспоминать, но воспоминания эти были важны: бесконечно прокручивая их в голове, она смогла наконец-то понять родителей, а заодно и себя. Осознать, что ей не в чем их обвинить, потому что на месте любого из них она поступила бы так же. Это значило, что кое в чем тетушка Мэй была неправа: может быть, внешне на мать она и была непохожа, и, может, характером правда вышла в отца, но суть у них, у обеих, была та же. Она тоже любила опасность — и тоже влюблялась в опасных мужчин. Правильные отношения ее не привлекали — лишь обреченные на болезненный конец. С женатым ли мужчиной, чье чувство долга — и она это знала — рано или поздно возьмет над другим чувством верх, или с Алфи Соломонсом, к которому неминуемо возвращалась каждая ее мысль. Поначалу она отрицала. Разве было разумно зацикливаться на человеке, для которого деньги были важнее принципов? Потом — вспоминала, что это его, человека без принципов, усилиями ее не отправили за решетку за сцену на крыше, и что это он ей оплачивал номер в лучшем отеле Лондона, пока велось следствие, и как он смотрел на нее, как звучал его голос, как крепко, тепло, почти нежно держали его загрубевшие руки ее мелко дрожащие плечи, прежде чем ее пьяные губы коснулись его очень мягких губ; вспоминала и с каждым разом все сильней проклинала себя за то, что решилась на тот поцелуй. Тем не менее, ее не столько мучило чувство стыда, сколько изводило любопытство: а что, если бы она не остановилась? Если бы поцеловала снова, но только настойчивее и разнузданнее, если бы плотно прижалась бедрами, давая понять, что разрешает все? Воображение отзывалось мгновенно — стоило только закрыть глаза, как откуда-то из темноты появлялись обманчиво четкие образы: соприкосновения кожи, тел, ртов, едва не физически ощутимый жар чужих выдохов и громкие, хриплые звуки… В горячем забытии трудно было понять, где придуманное пересекалось с реальным, и, пока мышцы не сводило последней приятной дрожью, ласки собственных пальцев казались неотъемлемыми от тех, которые Гарриет только что представляла. Шумно дыша, раскрасневшаяся от удовольствия и смущения, она жадно выкуривала сигарету и потом наконец засыпала, надеясь наутро не помнить ничего из того, о чем думала ночью, но становилось, казалось, лишь хуже: все мысли каким-то не постижимым разуму образом непременно сходились в одной неизменной точке. Это было похоже на помешательство. Впервые за двадцать пять лет жизни она осознанно стала просматривать новости: имя Альфреда Соломонса в телесюжетах и статьях разной степени достоверности возникало, конечно, значительно реже, чем фамилия Шелби — удивительным образом Томас из совладельца семейного бизнеса с довольно сомнительной репутацией стал лидером партии либералов и «опаснейшим оппонентом премьера Престона», — однако о его участии в неутихающем «деле Чангретты», которое, невзирая на это нетривиальное название, давно уже стало крупным межгосударственным конфликтом, журналисты не забывали. Кое-кто, желая блеснуть сенсацией, проводил «независимые расследования», и, уделив им немного свободного времени, Гарриет разузнала немало весьма любопытных подробностей; особенно здесь отличился некий Натаниэль Дракслер, студент, член еврейской общины Южного Лондона и якобы школьный приятель Иды Соломонс, посвятивший ее небезызвестному родственнику несколько многостраничных постов в своем блоге. Мистер Дракслер начал повествование едва не с семейной истории Соломонсов: эмиграция из Российской империи, открытие крупной пекарни, отвлекающей нежелательный взгляд от подпольного производства рома, локальные противостояния с итальянской диаспорой, ожесточенная конкуренция на нелегальном рынке… Годы спустя, уже после Второй мировой, «хлебная империя» разрослась как на дрожжах, а в девяностых годах, достигнув расцвета, досталась старшему брату Алфи — тот, впрочем, был человеком не деловым, а, скорее, творческим, и дорогим алкоголем умел разве что наслаждаться; губительное пристрастие свело его за несколько лет в могилу, а дело семьи опустило до грани банкротства. Альфреду Соломонсу, двадцатидвухлетнему младшему офицеру британской авиации, в то время служившему в Афганистане, в наследство достались только долги и почти безнадежное предприятие, которое он, однако, не имея ни опыта, ни образования, за десять лет не просто восстановил, но и расширил настолько, что сегодня на крышке каждой третьей бутылки, продаваемой в Королевстве, стояла его фамилия. Только цифр ему было мало — такими людьми, писал Дракслер, движут амбиции, а не числа, и амбиции Алфи скромностью вовсе не отличались, как, между прочим, и у его друзей. Еще во время службы он познакомился с Томасом Шелби, капитаном отряда пехоты, который нередко поддерживал с воздуха во время операций; путь от солдата до «без пяти минут премьер-министра» Великобритании автор статьи обещал осветить в отдельном тексте, а пока изложил основные факты: когда старый военный товарищ, по неизвестным причинам отказавшийся от карьеры в армии, тоже стал делать успехи в бизнесе, дружба стремительно переросла в пусть и не слишком надежное, но исключительно выгодное сотрудничество. Соотнеся все собранные в ходе своего расследования факты, Дракслер пришел к выводу, что Шелби и Соломонс были причастны к внезапной кончине предыдущего премьер-министра, сэра Бенджамина Палмерстона, до сих пор не расследованной, и неоднократно упоминал, что мотивы обоих были сугубо личными — какими конкретно, однако, не уточнял. Аргументация этой теории была, говоря откровенно, сомнительной — это ведь только Гарриет подслушивала разговоры начальства, — да и в целом статья пестрила то художественными домыслами, то белыми пятнами, но по крайней мере она проливала свет на прошлое Алфи — если, конечно, написанному доверять. Как будто этого было недостаточно, Уайлдмур, не в силах сопротивляться жгучему любопытству, нашла профиль Иды, в девичестве Соломонс, в Инстаграме; присмотревшись внимательнее к фотографиям, она поняла, что уже видела ее несколько раз — Ида часто бывала в кофейне, и коллеги рассказывали, что одного бариста однажды уволили просто за то, что она слишком мило ему улыбнулась при дяде, — но куда интереснее самой девушки оказались недавно опубликованные снимки с ее свадьбы: видеть Алфи улыбающимся, в аккуратном костюме и черной шляпе, было так непривычно, что Гарриет, всматриваясь в изображение, чуть ли не обожгла догорающей сигаретой пальцы. Уже отложив телефон и закурив вторую, она для себя решила: если у этого человека правда есть сердце — а ей в это хотелось верить, — то почему бы ей не попытаться? В конце концов, однажды он уже позволил ей подобраться достаточно близко. Так что, может быть, в этот раз... В этот раз она сделала пару затяжек, лениво почистила зубы и заставила себя лечь в постель. Потом, проворочавшись под одеялом до начала второго ночи, проглотила таблетку снотворного, последнюю в упаковке, и, если бы не Джейн, только утром вернувшаяся домой, проспала бы работу. В спешке времени на размышления о мужчинах не нашлось, поэтому, надев первое, что попалось в шкафу, и сжевав на ходу два печенья, Гарриет выскочила из квартиры, даже забыв взять зонт — а на улице лило, как из ведра. Ни промокать, ни опаздывать ей не хотелось, так что, сбегая по лестнице, она открыла приложение, чтобы вызвать такси, и, быстро печатая адрес, не заметила человека, поднимающегося наверх. Задев его локтем, она приостановилась и слегка повернула голову, чтобы бросить короткое «извините», а когда обернулась обратно, столкнулась лицом к лицу со вторым. — Доброе утро, мисс Уайлдмур, — послышалось из-за спины, и девушка по привычке потянулась к карману, в котором лежали ключи. — Вы, наверное, очень спешите. Может быть, вас подвезти? — Большое спасибо, — произнесла она, а мысленно чертыхнулась, вспомнив, что ключи, как и зонт, оставила где-то в прихожей, — но я не сажусь к незнакомцам в машины. — А мы к незнакомцам и не предлагаем, — Гарриет вздрогнула: голос теперь прозвучал у самого уха. — Пойдемте, невежливо заставлять человека ждать. — Я же сказала, нет. — Так разве вас спрашивали? — сзади коснулись ее рукава, и, как только она инстинктивно дернулась в сторону, очень сильно его сжали. — Давайте-ка проведем, а то еще вдруг заблудитесь. Уайлдмур выдохнула, ощущая, как от животного страха все холодеет внутри: воспоминания о том, как она оказалась на крыше, обвязанная взрывчаткой, были еще слишком свежи, и ее как будто парализовало; обоим мужчинам пришлось буквально стащить ее вниз, держа за предплечья с обеих сторон, хотя она даже не сопротивлялась. Потом, когда они уже вышли на улицу, рядом с ней остался только один — раскрыв зонтик, он аккуратно, но крепко взял ее под локоть и провел до черной машины, припаркованной за углом. Прежде, чем задняя дверца открылась, у нее забрали телефон, все еще плотно зажатый в ладони, и, приложив ее палец к кнопке разблокировки, отменили заказ такси. За все это время она не издала ни звука — только когда уже села в салон, едва слышно спросила: — Вы? Лука Чангретта, одетый, как и всегда, в безупречно подогнанный по фигуре костюм, сидел, откинувшись на обтянутое дорогой кожей кресло, закинув ногу на ногу, и крутил что-то в пальцах, украшенных парой крупных колец. На девушку он поначалу даже не взглянул, только сказал водителю адрес и посмотрел в окно. — Ну и погода на этом острове… Ты не промокла, Гарриет? Гарриет, боком прижавшись к двери, стиснула зубы и процедила: — Чего вы хотите? Чангретта чуть слышно хмыкнул. — Сразу к делу, да? Хорошо, — он расправил кусочек бумаги, который держал в руках, и протянул его Уайлдмур; та краем глаза увидела несколько небрежно начерканных слов, но с места не сдвинулась. Мужчина немного еще подождал, но, не получив в ответ ничего, кроме молчания и недоверчивого взгляда, пожал плечами и прочитал написанное сам: — «Глисон и дочка». Что это значит, как думаешь? Гарриет ничего не сказала. Ужас комом встал в горле, мешая дышать, и значение сказанного до нее доходило, как эхо под толщу воды. — А в суде ты казалась более разговорчивой, — уголки рта Луки нервно дернулись. — Если вы хотели со мной побеседовать, — наконец-то вырвалось что-то у девушки, — то могли бы и позвонить. — Я бы с удовольствием, но такое по телефону не обсуждают. — Что не обсуждают? Машина остановилась на светофоре. В салоне, не считая утробного рыка мотора, несколько долгих секунд висела неприятная тишина, и в течение этих секунд Чангретта неотрывно смотрел на Гарриет, а потом вдруг достал из кармана плаща зажигалку и открытую пачку красного Marlboro. — Возьми. — Не хочу. — Я не спрашивал. Уайлдмур шумно вздохнула и подалась вперед; дрожащими пальцами вытащив сигарету, зажала ее между губ и наклонилась к зажженному огоньку. Только когда она затянулась, Лука продолжил, обратившись сначала к водителю с просьбой открыть окно. — Сказать тебе честно, Гарриет, — вернувшись в прежнее положение, он медленно выдохнул дым, — в конце нашей дороги ты должна быть мертва. Девушка замерла. Затем, поборовшись с приступом тошноты, тихо спросила: — ПИРА? — и вновь поднесла фильтр ко рту. Чангретта никак не ответил, только сбил пепел — прямо на пол. — Понятно. Ваша семья продавала этим ублюдкам оружие, и теперь они в обмен на молчание требуют, чтобы вы убили предателей. Я права? Сделав затяжку, Лука кивнул. — Ты же не ждешь комплиментов своей догадливости? — Нет, я жду, когда вы наконец-то меня пристрелите. — Господи Боже, Гарриет, — мужчина помотал головой, — мы же не в фильме у Гая Ричи. Если бы я собирался тебя убить, то не тратил бы время на разговоры, — докурив, он выбросил сигарету прямо в открытую форточку. — Но если ты очень хочешь, у Франко с собой пистолет. — Да скажите уже наконец-то, что вам от меня нужно! — воскликнула Уайлдмур, резко подавшись вперед, а затем так же резко качнулась назад. Сердце билось где-то у самой гортани, и страх постепенно сменяла кипящая ярость. — Хотя я представления не имею, что вообще могу сделать. Криво усмехнувшись, Чангретта вытянул руку и отобрал у нее почти дотлевший окурок. — Обожжешься, — сказал он, прежде чем тоже отправить его в окно. — Знаешь, Гарриет, это действительно потрясающе, что ты все еще жива. Интересно, что такого ты умеешь делать этим болтливым ртом, чтобы Алфи Соломонс уговаривал прокурора признать тебя невиновной в том крышесносном перформансе в Сити. В любом случае, если ты передумала и все-таки хочешь жить, тебе придется сделать это еще раз — и заодно оставить кое-что у своего покровителя в офисе, — протерев пальцы руки, в которой он держал сигарету, влажной салфеткой, Лука похлопал человека, сидящего на переднем сидении рядом с водителем, по плечу, и тот, обернувшись, протянул ему большой бумажный конверт. Немного его повертев и разгладив загнувшийся краешек, Чангретта опять перевел взгляд на Гарриет и протянул его ей. — Положи его содержимое в нижний правый ящик стола. Вечером к мистеру Соломонсу заглянет полиция, и если она не найдет эти бумаги там, где я сказал… Гарриет, не выдержав, выдернула конверт и перебила: — А если найдет? В ответ почти улыбнулись. Машина остановилась неподалеку от станции Ливерпуль-стрит. — Ты никогда не бывала в Нью-Йорке?..