Точка отсчета

Когда в один ничем не примечательный день Гьон засыпает в поезде Женева — Берн, то представить себе не может, что он увезет его в Преисподнюю. Его сны похожи на квест: Гьон наворачивает круги по зимнему лесу в поисках чего-то важного, но что бы он не нашел — все не то. Сегодня бежит к кресту, проваливаясь по колено в сугробы, цепляется за него, как за единственное спасение… И очень быстро понимает — не его он искал, не его. Всю жизнь ищет во снах что-то важное, но понятия не имеет, что конкретно должен найти. Гьона будит чей-то крик, и, открыв глаза, он думает, что сон продолжается. Не может эта женщина с окровавленной спиной и бешеным взглядом существовать в реальности. Но она ползет по вагону, как безногий монстр из какого-нибудь Сайлент Хилла, и, заметив Мухарремая, шепчет ему: «Спасайся». Гьон зачарованно лицезрит ее предсмертную агонию и думает: «Таких кошмаров я еще не видал». Он не сразу осознает реальность происходящего, и когда люди в масках наставляют на него пистолеты, не пытается сопротивляться — слишком поздно. Раздаются выстрелы, и Мухарремай проваливается во тьму, не зная, что его ждет кошмар длинной в сотню лет. Гьон приходит в себя на операционном столе, и дядька с фамилией Долич на бейджике говорит: — С пробуждением, мертвец. Добро пожаловать в ад.

***

Он начинает забывать себя где-то после десятого пробуждения. Порой в голове всплывают какие-то факты, лица, диалоги, но единственное, в чем он уверен точно — в своем имени. — Доброе утро, Гьон, у нас для тебя новое задание. Его зовут Гьон, и он — главная машина для убийств какого-то Германского треугольника. — Твоя задача — проникнуть в здание городского совета и всех там сожрать, — с самого начала с ним возятся люди с фамилией Долич, и этот, шестой по счету, моложе и проще тех, что были раньше. — На подхвате будет штук пятнадцать зомбарей, они возьмут на себя охрану, но депутатишек тебе придется жрать самому. Зомбари, зомбаки, зомбратюни — Долич номер шесть называет их только так. Предыдущие называли зомбарей субъектами гьоновируса, а самого Гьона — величайшим оружием эпохи двухтысячных. Жизнь строится по маршруту камера — лаборатория — задание — камера, и кажется, что так будет всегда. Но однажды Долич заявляется к нему с человеком на руках и, опустив бессознательное тело на холодный пол, говорит: — Свободных камер нет, так что поживешь пока с соседом. Только не вздумай его сожрать! Через неделю можно будет, а пока он нам живым нужен! Гьон смотрит на неожиданного соседа, с которым точно никогда не пересекался, и не понимает, почему его лицо кажется таким знакомым.

***

То, что Аксельроду и его жене нельзя доверять, Андрей понимает после первого же разговора с ними. «Мутные какие-то товарищи» — делится он своими опасениями с Тиной, но Кароль и слышать ничего не желает. Опыта у нее больше, связей больше, в людях она разбирается лучше, и вообще — сидел бы ты, Андрюша, да молчал. Жена Дэвида — отличный дипломат, а сам Дэвид — опытный телохранитель, так что ходи теперь с ним под ручку, а то германцы в последнее время особо буйные стали. Против танка Кароль не попрешь, поэтому Андрей соглашается, доверяя умению Тины разбираться в людях. И куда оно его в итоге привело, это умение? Прямо в логово врага, потому что хитрые германцы наняли Дэвида раньше, и заплатили, естественно, больше. Сто лет назад мир разделился на несколько союзов, и Германский треугольник (так называют союз Германии, Австрии и Швейцарии) со своим нацистским режимом не дает покоя всем, но больше всего — Украине. Даже к русским и скандинавам так не лезут, как к украинцам, но оно и понятно. Когда миры соединились, эти страны заселили маги из рода сателлитов — враги обосновавшихся в Киеве каднаев, и в новом мире конфликт лишь усилился. «Суровые были времена, — сказала однажды Тина. — Маги пришли спасти человечество, а когда поняли, что домой им уже не вернуться, в край осатанели. Радуйся, что мы живем в двадцать втором веке — половину двадцать первого такая жесть творилась, что моя столетняя прабабка до сих пор отойти не может…» Местный медик вкалывает Хайату снотворное, и он вырубается с мыслью, что между двадцать первым и двадцать вторым веком разница не так уж и велика. …В провонявшей кровью камере Андрей выглядит белой кляксой на полотне художника. Белые кроссовки, белый джемпер с белыми джинсами, даже волосы белые — телохранитель хренов как раз вез его из парикмахерской, и кто же знал, что его «заеду к теще за огурчиками» окажется «продам тебя врагам народа». Андрей пытается сесть, но рана в боку, которую Дэвид нанес ему при попытке удрать, отзывается болью. Он шипит, зажимая ее, и вдруг замечает, что в камере есть кто-то еще. Носители зомби-вируса отличаются от тех, про которых когда-то снимали фильмы, и опасны лишь во время зомбо-фазы, вызывают которую сильные потрясения. Зомби-ген не передается через укусы: его получают либо через инъекцию сыворотки, либо он достается в наследство от зомби-предков. Андрей искренне сочувствует носителям (в большинстве своем несчастным и одиноким людям), но этот вызывает только ужас. Он не в зомбо-фазе, но засохшая кровь на губах и руках свидетельствует о том, что недавно он кого-то сожрал, а взгляд его настолько тяжел, что способен пригвоздить к полу. Андрей отползает в угол, глаз с него не спуская, и думает, что из камеры (а в идеале и из Женевы) надо как-то выбираться. Но как это сделать, когда ты ранен, базу охраняет толпа вооруженных солдат, а твоя магическая способность в данной ситуации бесполезна?

***

К чему в этом месте точно не придерешься, так это к еде. Носителям нужна человеческая еда, а с тех пор, как появился Долич номер шесть, их откармливают по полной программе. Стейки с овощами, вишневый пирог и до невозможности горький кофе — он голоден, как собака, но вместо того, чтобы пообедать, откладывает поднос в сторону. Гьон смотрит на задремавшего в углу сокамерника и думает о переменах, которые тот с собой принес. В первый день своего заключения он едва не помирает. Забивается в угол, следит за Мухарремаем, а потом теряет сознание. Красное пятно на джемпере становится все больше, и Гьон пристает к охраннику с требованием вызвать медика. — Совсем шизанулся, что ли? — рычит вечно недовольный мужик. — Да я и пальцем не пошевелю ради какого-то украинского хренделя! Гьон тоже не пошевелил бы, но Доличу украинец нужен живым, а не отбросившим коньки по недосмотру медиков. Он кое-как выпрашивает аптечку, вспоминает уроки первой помощи («В зомбо-фазе боль и зараза субъектам не страшна, зато после нее очень даже, вы хотите, чтобы наши зомбари передохли на поле боя, пока медики до них добираются?!» — шестой Долич умело затыкал рты тем, кто говорил, что обучать этому носителей — идиотская затея) и садится перед сокамерником на корточки. Тот сразу же открывает глаза, и следующие десять минут Мухарремай ощущает себя местным лаборантом. Украинец орет, вырывается, умоляет его не жрать — Гьону пофиг. Он спокойно завершает все манипуляции и бросает соседу, у которого под конец экзекуции тихая истерика началась, плед со своей кушетки. Раз обосновался на полу, так пусть хотя бы спит в тепле. Шаткий мост доверия выстраивается между ними на третий день. Оно похоже на подобие уважения, которое Гьон испытывает к Доличу: разглядеть нереально, а оно есть. Сосед, которого зовут Андрей Хайат, все еще следит за ним, но больше не шарахается, и иногда даже пытается поговорить. Гьону странно после ста лет в аду разговаривать с кем-то просто так. Большую часть времени он молча выслушивает монологи Хайата, который слишком быстро сменил ужас на доверие. Это настораживает, как и полные сочувствия взгляды, хотя… Может, он просто с ума сошел. И Мухарремай в его новом мире не страшный зомби, а подружка-инвалид, забравшаяся на гору и твердящая, что она не сломается. Сострадание из Гьона сто лет выжигают лекарствами, заданиями и опытами. Но, видимо, однажды что-то пошло не так, потому что не станет машина для убийств переживать за какого-то там Хайата. Гьон хочет есть, но еще больше — впихнуть еду в Андрея, которому, наверное, желудок сводит от голода, но он три дня молча живет на дурацком кофе. Гьон хочет тишины и покоя, но ругается с охранниками, которым лень лишний раз пройтись за аптечкой. Гьон думает обо всем этом и понимает, что с ума сошел не тогда, когда из него сделали зомби. Истинная точка отсчета его сумасшествия — день, когда Долич принес в камеру Андрея Хайата, и вместе с ними пришла забытая человечность.

***

Гьон открывает глаза и с удивлением понимает, что он не в камере. Просто так из лаборатории его никто бы не выпустил, а значит, он на очередном задании. Это нормально — не помнить того, что происходило с тобой во время зомбо-фазы, но почему-то Гьон не помнит ни сборов, ни сути своей миссии. Помнит, как заснул под рассказы Хайата, а дальше — один сплошной провал. Он находится в доме, от которого веет древностью, унылостью и заброшенностью. Сквозь занавешенное окно пробивается солнечный свет, в центре комнаты стоит стол, покрытый толстым слоем пыли, по всей комнате раскидан какой-то хлам. Гьон переворачивается на бок и морщится от скрипа древнего, как прабабка Тины Кароль, дивана. Единственный выход — прикрытая дверь, за которой кто-то копошится. Гьон подкрадывается к ней, стараясь двигаться как можно тише, и заглядывает в соседнюю комнату. Сказать, что он удивляется, увидев Хайата, значит не сказать ничего. Вместо кроваво-грязно-белой одежды на Андрее теперь чистая и черная; он сидит на полу в окружении открытых коробок, разбирает их содержимое и кладет в рюкзак то, что считает полезным. Гьон видит вышитый на рюкзаке герб Словении и узнает в нем собственность Долича. — Какого хрена?! — своим внезапным появлением он Андрея чуть до инфаркта не доводит. — Ты должен быть в камере! Раненый! В белом! Какого хрена ты здесь со мной?! Больше всего на свете Гьон ненавидит что-то не понимать, а сейчас он вообще ничего не понимает. — Ты что, не помнишь? — спрашивает Хайат, на всякий случай отползая подальше. — Какое твое последнее воспоминание? — Как ты рассказывал мне про Элину Иващенко. — Это было сутки назад. Ты заснул под мою болтовню, но приперся охранник, разбудил тебя и потащил нас к какому-то Шульцу или как там его… Гьон? Андрей пытается до него докричаться, но не выходит. Гьон погружается в воспоминания, от которых ему становится нехорошо. С Гансом Шульте они пересеклись лишь однажды, но этого хватило, чтобы заработать себе шультефобию. На миссии по зачистке Гамбурга от повстанцев он убивал врагов с такой жестокостью, что у отошедших от зомбо-фазы носителей кровь в жилах стыла. Когда их с Андреем приводят к нему, Гьон понимает — дело плохо. «Только не вздумай его сожрать! Через недельку можно будет, а пока он нам живым нужен!» Твою мать, прошла как раз таки неделя… — Андрей Хайат, — прокуренный бас Шульте звучит громовыми раскатами. — Тина Кароль и Джамала Чейс Крым отказались выполнять наши условия, а значит, нет смысла оставлять тебя в живых. Гельмут, ты знаешь, что делать. Громила Гельмут хватает Гьона за горло и начинает душить. Перед глазами все плывет, воздуха категорически не хватает, и вызванный удушением стресс пробуждает в нем зомби. — Уничтожить, — Шульте указывает на побледневшего Хайата, и Мухарремай, как порядочная машина для убийств, пытается уничтожить. Андрей держится молодцом. Убегает и вовремя уворачивается от его зубов, но с каждой минутой делать это все тяжелее. У Андрея рана, так до конца и не зажившая, и когда он почти готов сдаться, вмешивается Шульте. — Гельмут, — говорит он. Понимающий без слов Гельмут хватает Андрея и выставляет перед Гьоном живым щитом. Хайат смотрит на зомби, глаза которого полны желания убивать, и думает, что даже если бы у него был пистолет, выстрелить он бы не смог. Магическая способность позволила заглянуть в его душу так глубоко, что даже сейчас Андрей видит Гьона. Не зомби, не своего палача, а несчастного парня, которого превратили в марионетку. — ГЬОН МУХАРРЕМАЙ, ПРОШУ ТЕБЯ, ОСТАНОВИСЬ! — кричит он, не особо надеясь на успешность своей затеи, но Гьон неожиданно останавливается. Пока Шульте с Гельмутом не опомнились, Андрей продолжает: — Твоя фамилия — Мухарремай, ты албанец, но родился в Швейцарии, любишь петь и шоколад, а еще тебе всю жизнь снятся сны, в которых ты ищешь что-то непонятное… Шульте ударяет его по лицу и просит Гьона не слушать этот бред. — Бросайся ты на него наконец, — говорит он. Гьон бросается, но не на Андрея, а на самого Шульте. — Откуда ты узнал о моем прошлом? — Магия. Моя способность — умение считывать прошлое человека, коснувшись его. Всегда считал ее бесполезной, а она мне жизнь спасла… — Прям все-все считал? От начала и до конца? — Все считать невозможно, но главные события твоей жизни я видел. — Так, ладно. Я набросился на Шульте, а дальше что? — Гельмут бросил меня тебе в руки и помчался к выходу. Думал, наверное, что ты меня сожрешь, а ты ломанулся за ним. Так взбесился, что всех на этаже сожрал, еще и других зомбарей из камер выпустил. — Боже… — Я времени даром тоже не терял. Набрел на лабораторию, забрал вещь, которую эти гады у меня отняли, и с помощью нее взорвал эту базу к чертовой матери. — Но меня-то ты зачем оттуда вывел?! Гьон вскакивает с дивана, глядя на Андрея с отчаянием. Раньше он об этом не задумывался, потому что знал, что ничего не может изменить, но на свободе ему становится тошно от убийств, которые он совершил за годы своего персонального ада. — Я должен был сдохнуть с ними, — бормочет Мухарремай, хватаясь за голову. — Я их машина для убийств, и должен… Лицо обжигает пощечина, и Гьон с удивлением смотрит на разозлившегося Хайата. — Чтобы больше я такого не слышал, ясно? — шипит он. — Убивал не ты, убивали они твоими руками. И спас я тебя потому, что ты всего этого не заслужил. — А другие подопытные? Мы все были в одинаковом дерьме. Разве они его заслужили? А мои жертвы? Хайат вздыхает так устало, будто объясняет очевидную вещь, которую упрямо не хотят понимать. — Я не знаю всех подопытных, — отвечает он, — как и твоих жертв. Но знаю тебя и вижу, что ты не безнадежен, Гьон. Пожалуйста, дай мне хотя бы попытаться тебя спасти. Гьон, может, и продолжил бы гнуть свою линию, но проблема в том, что он слишком устал. Еще будучи простым человеком чувствовал себя уставшим и одиноким, а сейчас и подавно. — У тебя есть план? Что собираешься делать дальше? — Для начала — добраться до Франции. Я угнал с базы машину, до границы топлива хватит. Через горы придется перебираться окольными путями, но ничего, прорвемся, — отвечает Андрей. — Ты со мной же, да? Гьон кивает, мысленно говоря: «Куда я от тебя теперь денусь». Судьба подарила ему свободу и человека, который так в него верит, и он попытается жить хотя бы ради него.