Основатель

      Прежде чем она стала большой и серьёзной, её никогда не заживающие колени собирали шишки по всем углам. Она вихрем носилась по деревне, сея направо и налево звонкий смех. Боги смешали в ней пышные и непослушные волосы отца, широкие глаза матери и вдобавок наградили, пожалуй, самой красивой улыбкой. Рен была зачинщицей всех дворовых игр, изредка даже драк, часто возвращалась домой в синяках и на вопрос отца «он получил сдачи?», довольная и гордая собой, кивала.       Она была по-мальчишески бойкой, по-девичьи обаятельной. Её любили все взрослые, а дети стремились завязать дружбу. Дружба с Рен защищала тех, кто был послабее, а тем, кому защита не нужна была, гарантировала отсутствие скуки.       Пережив шестнадцать зим в бесконечном вихре, на семнадцатой ураган вдруг затих. Это случилось вскоре после её свадьбы с кузеном — об их вороватых переглядках не судачили только слепые. Всё началось ещё в детстве. На одной стороне баррикад свора во главе с Рен-всегда-побитые-колени, на другой — кучка ребят под руководством её кузена-готовься-проиграть: так они называли друг друга. Обе стороны по команде летели друг на друга со свистом и задорным криком. Каждый выискивал себе соперника заранее, но Рен искать не приходилось. Она неслась навстречу заносчивому и самоуверенному кузену, уклоняясь от чужих кулаков и подпрыгивая через некстати выставленные подножки. Бывало так, что по пути её кто-то перехватывал — одолеть Рен задачка не из лёгких, а потому сулила славу и почёт. В тот раз на её пути встал Тэцу, сын старейшины. Она силилась потом объяснить, как так вышло, что игрище закончились самой настоящей кровью. То ли кто-то пихнул её локоть, то ли в пылу битвы толкнули в спину, может, она сама не рассчитала траекторию и силу. Результатом стал сломанный нос мальчишки и испачканные в крови руки. Это был первый раз, когда она до ужаса перепугалась: кровь, хруст и всё это на сыне старейшины.       Вступив из детства в юношество, она изменилась. Её тело обрело округлые и плавные линии, лицо утончённость, а нрав лепился следом по их подобию. Никто не учил её смотреть прямо в душу и улыбаться так, что появлялись ямочки. Она опускала слегка подбородок, и взгляд приобретал игривость. Она целилась в его сердце, попадая случайно в другие. Но в него не надо было целиться. Он был покорён уже давно.       Он смотрел на неё долго, его взгляд растворялся в ней, а мысли сдавались в плен. Невольно всё, что она говорила, влетало ему в одно ухо и вылетало из другого. За это ему прописывали лёгкий подзатыльник, но он даже их с радостью отхватывал. Лёгкость Рен завораживала, она была воздухом или водой: она неслась, как птица, журчала ручьём. Непринуждённо, податливо и до ужаса естественно. Её натура, сотканная из облаков и течения, никак не сочеталась с огнём. Но ему хватало огня в бою. Возвращаясь к ней, он чувствовал, как мир вытесняет кровопролитие. Она, подобно весне, обещала новую жизнь: без горечи и тоски, полную любви.       Он был самым счастливым, когда священник произносил над ними обряд сочетания. И она улыбалась ему, пряча взгляд под ресницами.       Спустя месяц после свадьбы Рен почувствовала, что внутри неё всходит посеянный любовью плод, и стала тише. Никакой беготни, никакой возни и даже резкие движения покинули её тело раз и навсегда. Внутри неё зрела жизнь — это внушало трепет. И она проникалась любовью к этому ребёнку, часами представляла, мальчик это или девочка, и на кого чадо будет похоже.       За ней досматривала мать и свекровь — обе угорело носились, волнуясь больше самой Рен. Лекарь навещал её каждую неделю, но двух женщин это никак не успокаивало. Рен снисходительно улыбалась и старалась остаться в одиночестве.       Шесть месяцев проходили спокойно и светло.       — Тихо! — шикнула она однажды и приложила руку мужа к животу. Другая её рука с вытянутым указательным пальцем призывала молчать и внимать.       Он в напряжении ждал чего-то, а затем ладонь почувствовала шевеление. Он улыбнулся, с нежностью посмотрел на живот, а потом на жену.       — Воюет, — сказала Рен.       — Думаешь, мальчик?       Рен пожала плечами:       — Воевать могут и девочки. Мама говорит, что я брыкалась в утробе не меньше братьев, если не больше.       Он усмехнулся, вспомнив что-то смешное.       — Что?       — Да нет, просто кое-что вспомнил.       — Что? — в нетерпении повторила Рен.       — Как ты в детстве сломала нос Тэцу. До сих пор ходит помятый.       — Нечего мешаться под ногами, — улыбнулась Рен, ни капли не сожалея.       — Верно.       Окружённая любовью и вниманием семьи, она расцветала и переносила все тяготы своего бремени без особых мучений. Её живот рос, чадо внутри него двигалось и, казалось, мечтало поскорее выбраться наружу. Она считала дни и часы до этой долгожданной встречи. Все было слишком хорошо, пока однажды ночью ей не стали сниться сны.       Поначалу в них не было ни времени, ни места, ни каких-либо лиц. Их заполняла непроглядная чернота, из глубины которой раздавался сдавленный женский плач: не надрывный, но исполненный невероятной скорбью. В своих снах Рен ни боялась, ни искала источник всхлипов. Только утром она вставала с густым осадком внутри, точно что-то случилось. Она не обратила внимание первый раз, второй. Но с каждым сном плач возрастал в своём отчаянии, креп в боли, переходил в агонию. И тогда Рен стала просыпаться в глубокой ночи с быстро бьющимся сердцем, ища в тёмных углах комнаты кого-то или что-то.       — Это всего лишь сны, дитя, — говорила мама, гладя по щеке. — Не стоит зацикливаться. Такое случается в беременности.       — Они пугают меня, — призналась Рен. Каждую ночь они хлыстали её сердце, заставляя его биться быстрее.       — Я позову лекаря, — вздохнула мама.       Но лекарь не помог. Вскоре в её снах появилось поле, усеянное телами. Между трупами не видать земли. Рен неуверенно шагала по мертвецам, то и дело соскальзывая, пока не услышала уже знакомый плач. Впереди стояла женщина, чьи чёрные волосы ниспадали вниз и расползались в стороны. Она стояла меж тел и со скорбью смотрела на их спины, роняя крупные слёзы.       — Мёртвые дети, — сдавленным дрожащим голосом говорила женщина. — Твоё чадо или тысячи других? — в глазах, что она обратила к Рен, сияло божественное пламя. Этот полный гнева взгляд спустился вниз, к животу, и малыш внутри дёрнулся, точно от боли.       — Нет, — Рен в ужасе закрыла живот руками и прокричала ещё раз: — Нет!       В конце осени чадо замерло и больше не шевелилось.       Рен плакала днями и ночами, вновь и вновь повторяя, что больше не чувствует его. Гримаса стянула её лицо в выражении скорби, которую она прятала в рукавах одежд. Захлёбываясь в слезах, она, словно умалишённая, повторяла: «Я больше его не чувствую… Он не шевелится».       В середине декабря она словно умерла сама. Война увлекла мужа, а без него в постели было холодно и страшно. Она вытоптала пороги у местного священника, разочаровавшись в лекарях. Тот уговорил её поехать в монастырь: надежда оставалась лишь на богов, которым Рен молилась ежедневно. Срок подходил, зима бушевала. Хватаясь за последнюю надежду, Рен села в повозку и под конвоем отправилась в обитель богов.       В боли и невыносимых муках она рожала в густую метель.       — Давай, давай! Тужься, девочка, ещё немного, — подначивали повитухи.       Шиноби, что привезли её сюда, за спиной шептались, что она рожает мертвеца, и морщились. Так говорили многие, а кто не говорил — тот с сожалением на неё смотрел. Монахи тоже много не ждали и смиренно готовились принять любую участь: по правую руку священника лежала ветвь сакаки, благословляющая жизнь, по левую — лунные камни и пепел, провожающие в Ёми.       Когда он родился, в помещении на мгновение стало тихо, не считая тяжелого дыхания Рен. Она лишь мельком увидела маленькое иссиня-фиолетовое тельце, что приняли повитухи и сухими губами прошептала:       — Дайте его мне, — звон тишины осколками въедался в горло. На глазах собирались слёзы. — Пожалуйста, прошу, дайте его мне!       Рен сморщилась уже не от физической боли, от душевной. Мать заботливо пригладила ей лоб:       — Не нужно, любовь моя, не сейчас.       — Он не плачет, мама, — срывалась в истерику Рен и жалобно смотрела на мать, будто она могла что-то исправить. — Почему он не плачет?!       Она знала ответ. Слёзы захлестнули.       Пуповина была обрезана, но дитя молчало. Повитухи шлепнули его пару раз по ягодицам, но крошечные лёгкие так и не расправились во вдохе, тогда они со скорбью передали тело в руки старца. Тот принял свёрток с мертвецом, вгляделся в его лицо и подумал: «Почему умирают младенцы и бесконечно долго живут тираны?». Не найдя ответа, он кивнул прислуживающему юноше, чтобы разожгли благовония. Тот поставил палочку к огню светильника, затем затушил её. Повалил едкий дым. Старец взял благовоние и воскурил его над младенцем.       Рен убивалась плачем, как вдруг, помимо ее вопля, застоялый храмовый воздух сотряс звонкий кашель, а затем крик, громкий и звонкий. Детский.       Рен вдруг затихла, хотя плечи все ещё вздрагивали, стёрла с глаз слёзы и вслушалась. На руках старца лежал свёрток, из которого тянулись вверх крохотные ручки. Плач доносился оттуда.       — Погаси, — старец как ни в чем ни бывало дал прислужнику благовоние, чтобы тот опустил его в воду. — Открой окно.       — Дайте мне его, умоляю! — вскричала Рен, не в силах поверить ушам. Она хотела увидеть это глазами.       Старец вернул дитя повитухам и задумчиво вгляделся в ветвь сакаки и лунные камни.       Взяв свёрток, Рен взглянула в лицо ребёнка: тот недовольно корчился и захлёбывался рыданием. Она смотрела и все ещё не могла поверить.       — Мальчик! — сказала одна из повитух, изумлённая больше жизнью, чем полом.       Его кожа теряла синеву, всё больше приобретая розовый оттенок. Из лёгких Рен судорогой вырвался всхлип, после которого она почувствовала внезапную лёгкость и несмело улыбнулась. Рядом стояла мать и тоже не могла подобрать слов.       — Жив! — вновь выдохнула Рен и улыбнулась, беря его крепче в свои руки и прижимая к сердцу. Из глаз ее хлынули слёзы, но уже от бесконечной радости.       — Жив… — повторила мать и обняла дочь за плечи, целуя её сырые от пота волосы.       — Имя придумали? — спросил священник, берясь за священную ветвь.       Рен, не отрывая глаз от сына, кивнула.       — Его будут звать Мадара.