Основатель

      5-ый год от основания Конохи       — Одзи-сан, я уже почти выздоровевала, — заявила малышка Эри со всей ответственностью, добавив лишний слог в неподдающееся языку слово. Ей было всего пять, но она уже понимала, почему взрослые так взволнованы и возятся с ней днями и ночами. Так же они возились три года назад с её старшей и ныне покойной сестрой.       Отвлёкшийся Мадара посмотрел на устремлённые к нему чёрные, необычайно широкие детские глаза и замер, карабкаясь из омута захвативших его размышлений:       — Конечно, — в полном согласии подтвердил он и, отойдя от окна, сел у её футона. — Я бы сказал, что совсем здорова.       — Смотри, — она протянула шершавую ладошку, — зараза слазиет.       Мадара недоверчиво посмотрел на ладонь: кожа на ней пузырилась и кое-где уже отходила — вид, не внушающий доверия. В таких случаях он косился на сидящую с противоположной стороны Мито. Та поймала его тревожный взгляд и мягко улыбнулась:       — Действительно «слазиет», — и все в комнате выдохнули впервые после трёх долгих недель опасений.       — Слава богам, — вскинула свои глаза к потолку старая Наоба и затем скоро добавила: — Вы просто неземное божество, Мито-сан! Пусть боги вознаградят вас и ваш дом всеми дарами в избытке.       Мито на секунду сконфузилась от сердечных благодарностей, но быстро и с достоинством ответила, уместив в слова и скромность, и благородство.       Наоба редко говорила что-то доброе, но сейчас слов и благодарностей не жалела. Мито покорила её с порога: при всей стати она была так скромна и сдержанна, как бывают только истинные принцессы. А как она смотрела на совершенно чужого ей ребёнка… Эри была тогда в беспамятстве, горячка чуть не свела дитя в могилу, но даже в том ужасном состоянии девочка помнила, как легче становилось, когда приходит «кицунэ»: из-за лихорадки зрение совсем поплыло, поэтому алое пятно волос Мито воспринималось ребёнком как мех лисицы.       — Спасибо, Кицунэ-сан!       — Тш! — прошипела возмущённо Наоба. — Сколько раз говорить, что невежливо обзываться?       — Нет-нет, ничего страшного, — спешно кинулась на защиту девочки Мито. — Пусть. Лисы мне всегда нравились.       Наобе оставалось лишь поднять белый флаг и сдаться в плен очарования Узумаки. Такая дрессированная покорность старухи возбудила в Мадаре неподдельное любопытство: он так не умел. Не умел сказать что-то, чтобы осадить её, а осаждать надо было. Это здесь, на глазах у всех она ни слова поперёк ему не вставила, за что он был весьма признателен. Обычно их диалоги походили на взаимный волчий оскал с пеной у рта и прочим грубостями. То ли состояние младшей в семье их ненадолго примирило, то ли ей хватило ума не выносить ссор из избы.       — Надо? — спросила Джина, подняв зажатую в тонких пальцах колбу.       Эта колба и была их спасением. Мито как истинная кицунэ творила с её содержимым немыслимое, больше похожее на магию: вводила с помощью дзюцу прямо в маленькую, плавающую из стороны в сторону детскую вену. Узумаки, размышляя, погладила посиневший от таких фокусов локоть Эри и закачала головой ещё раньше, чем испуганная девочка юркнула под одеяло.       — Достаточно, — малышка заликовала. Лекарство шло всегда с болью и вызывало реки пресных слёз. — Дальше она уже справится сама.       Мадара посмотрел на Джину. Она помогала Мито по мелочам, заодно мозолила глаза Наобы (он замечал, как взгляд из-под морщинистых век временами стрелял в неё). Впрочем, она мозолила глаза всем и весьма по понятным причинам, Мадаре же нравилось испытывать чужие нервы её присутствием. Она не крала и не убивала, но по ней густо проходились осуждающие взгляды. Ни Мадара, ни Джина никогда не скрывала их связи, она часто приходила к нему домой вечером и уходила рано утром — много ума не требовалось, чтобы сложить это и припечатать клеймо куртизанки. Мадаре, как и полагалось духу времени, с зубным скрежетом всё сходило с рук. Помимо того её появление в Конохе три года назад и несостоявшуюся свадьбу Мадары с внучкой старейшины неглупые люди связали.       Мито начала собираться, что дало начало привычному всем концерту. Влажные пухлые губки Эри поджались, брови выгнулись, описав на лице ужасное детское расстройство:       — Вы уходите?.. — дрожащий голос Эри замыкал сердечные провода Мито. — Не уходите! Пожа-а-алуйста!       Копоть глаз слезливо заблестела, ручки потянулись к подолу юкаты и за неимением сил, кое-как ухватились за складку.       — Детка, у Мито-сан есть свой дом, где её ждут, — заворковала умилённая Наоба.       — Но разве у нас плохо? — пытала Эри. — Мы ведь тоже её ждём. Дядя!       Она повернулась к Мадаре, как к последней инстанции, напрочь убив его своими крупными слезами, на которые никогда не скупилась.       — Бабушка права.       — Но ты же гла-авный, — завыла Эри. Каждый раз в ритуальном слёзном прощании со своей кицунэ девочка выдавала то, от чего Мадара и Мито украдкой переглядывались.       — Не настолько.       — А кто настолько? — Эри даже перестала завывать и поставила слёзы на паузу. Она сжала его чёрную хламиду в кулачок и надрывно посмотрела прямо в глаза, но имя Хаширамы застряло на языке и никак не хотело срываться, растягивая не понятную всем паузу.       — Я обязательно вернусь, Эри-чан, — собрав все свои вещи в сумку, сказала Мито, запустив каскад повторённого тысячу раз вопроса: «Правда-правда?»       Эри неохотно отпускала из своих тисков Узумаки. И все-таки, сколько ни дури ребёнка, окружая его всевозможными родственниками и заботой, но маленькое сердце, почувствовавшее на себе материнскую любовь, не обманешь. Эри не знала, почему так радостно, когда приходит Мито, и почему так больно, когда она уходит, — только чувствовала и тянулась к ней изо всех сил. Конечно, она и не догадывалась, что то же самое испытывает и Мито, не имевшая, но искренне желавшая детей. Всю драму понимали видевшие их взаимное тяготение со стороны.       В этот раз всё разыгралось не на шутку. Эри едва ли не взрывалась рёвом и все свои силы бросала на то, чтобы сдавить боль и обиду. Она хотела кинуться к Мито, но почему-то отскочила обратно к Мадаре и, уткнувшись ему в бок, жалобно заскулила. Глаза Мито заблестели и наполнились слезами.       — Бо-оже, — пропитавшийся эмоциями воздух стал сродни бетону. Мадара пригладил дрожащую спину: — Эри, — девочка не сразу откликнулась. — Эриноэ, — заплаканные глаза с надеждой на что-то неясное посмотрели на него. — Ты разве не слышала, что в древние времена лисиц отпугивали детскими слезами?       Чувство горя замерло, округляясь до удивления.       — Не-ет… — неуверенно протянула Эри.       — Когда я был твоего возраста, у каждого дома стоял горшок с детскими слезами, чтобы лисы и прочие духи, почуяв солёное, обходили стороной.       — Но лисы добрые, — шмыгнула носом девочка. — Зачем их прогонять?       Мадара не привык выдумывать сказки настолько далеко. Каждая их перепалка с Эри напоминала партии в сёги, где ребёнок ломал голову сначала себе, затем ему. На его лице зависла необдуманная мысль.       — Это сейчас лисицы добры к людям, а раньше любили пакостить, — подсобила Джина как нельзя кстати. — Но по старой памяти их всё ещё могут отпугнуть слёзы, — она многозначительно посмотрела на замершую в замешательстве Эри. Та вместе с дыханием сдерживала свои солёные жалостливые реки.       Стало легче, как только удалось договориться с Эри и покинуть дом. Они заключили маленькую сделку: как только девочка окончательно поправится, может приходить в гости к Мито, сколько сама пожелает. Это дало не только надежду, но и цель поправиться скорее как можно скорее. Наконец, они смогли расстаться.       Улица, февральский слякотный воздух и суета квартала окончательно вытеснили сантименты. Вчера ещё на крыши навалил свежий снег, сегодня он уже таял и пускал свои ручьи по кровлям к земле.       — Всё в порядке? — Джина никогда не питала особо теплых чувств к Мито, но, кажется, эта сцена подкосила и её. По крайней мере, в проруби голубых глаз заплескалось сочувствие. Мито спешно смахнула слёзы, шмыгнула носом и согнула губы в улыбке.       — Да, — кивнула она.       — Не позволяй ей манипулировать, — высказал давно зревшую мысль Мадара, уходя с капели. Слёзы, талый снег. Ему показалось, что здесь слишком мокро.       — Не называй её чувства манипуляциями, — проворчала Джина, скрестив руки на груди. — Она — ребёнок.       — Называй это как хочешь, лишь бы ни одна Узумаки в этой деревне не погибла от тоски. Тем более что она у нас одна и Хаширама быстро заметит её отсутствие.       Мито склонила голову и исподлобья взглянула на него.       — Напишу отцу, чтобы прислал сюда мою сестру, — подыграла она.       — Так уже надёжней.       Прежде чем заметить сгущающиеся тучи над Джиной (её милость всегда быстро уступала место натуре громовержца, когда между Мадарой и Мито случались особенно благосклонные диалоги), Мадара с некоторой обречённостью вздохнул, увидев стоящую недалеко Току. Её холодный прищур вонзался в него дротиком. Увидеть Току Сенджу в западном квартале, где в подавляющем большинстве обитали Учиха, было странно. Это всё равно, что увидеть здесь же прогуливающегося Тобираму — невозможно. Не потому что их не пустят, а потому что без сверхнадобности сами не полезут. Мадара свёл взгляд с Токи, перевёл на Мито и сразу же всё понял:       — Мито, в какие опасные края ты решила наведаться под защитой Токи? Я надеюсь, они зовутся не западным кварталом Конохи? — он услышал шитый белыми нитками намёк в своих же словах и поразился абсурду: кто решится оскорбить Мито или хотя бы косо взглянуть в её сторону? Когда лекари Учиха, качая печально головами, выносили смертный приговор, все бежали к Мито в надежде на спасение и получали просимое. Ей богу, чего и следовало опасаться, так это всеобщей любви к ней. Если бы можно было возводить алтари, то в местном храме Аматэрасу пришлось бы подвинутся, а то и вовсе отойти на второй план.       — О, нет, — спохватилась Мито и на всякий случай повторила: — Нет-нет-нет! В последнее время я неважно себя чувствую. Хаширама боится, что я возьму привычку терять сознание посреди улицы, — сказала она с потускневшей улыбкой.       Мадара поджал губы, задумавшись.       — Пойдёшь к Кайоши? — спросил он, наперёд угадав её намерения. Если обмороков при нем не случалось, то походы к священнику после Эри — это несменный ритуал. Мито отрывисто кивнула.       Никто точно не мог сказать, когда произошло знакомство Мито и Учиха Кайоши, но с тех пор их встречи стали повторяться с завидной частотой: Учиха ликовали, Сенджу в большинстве своём не понимали такого рвения к общению со старым плешивым священником храма Огня. Их непонимание шло плечом к плечу с незнанием того, кто такой Кайоши. Они лишь знали, что их госпожа ходит к нему ежедневно, много с ним говорит, принимает от него какие-то травы, а теперь стала падать в обмороки. Им хватало этой цепочки, чтобы выдумать нелестные выводы и о старике, и о его храме. Тобирама не доверял ни словам Кайоши, ни его травам, предлагал Мито обратиться к кому-то из Сенджу, но повлиять на неё не так-то просто: за мягкостью кроткого нрава стояла непробиваемая воля. Если уж она выдумала, что помощь прибудет ей только через Кайоши, то никакие доводы не проймут её — столкнутся с характером и отрикошетят, словно резиновый мяч. Тобирама пробовал воззвать к разуму брата. Хашираму тревожило здоровье супруги, но она чахла либо в отчаянии своего бесплодия, либо от проводимого «лечения». С Кайоши ей хотя бы хватало душевных сил улыбаться и иногда смеяться, тогда как вне этого общения жизнь в ней точно останавливалась. Травы Хаширама, конечно, проверил и перепроверил не один раз, чтобы отделаться от тёмных сомнений. Да и Мадара как-то вскользь упомянул, что до Мито Кайоши донимала схожей проблемой его мать. Наверно, это и вселяло в Мито столь несгибаемую веру в священника.       Да и кроме того Кайоши был не от мира сего. Он потерял всех своих детей в эпоху войн, но не потерял любви к людям и жизнелюбия. Не смотрел на происхождение приходящего к нему, звал всех без разбору своими детьми и походил на блаженного, хотя в глазах его чудилась потрясающей глубины пропасть. Её вырыла боль утрат, но заполнили мудрость и любовь.       Вопреки устоявшейся традиции Мадара ещё в далёкой юности отказался от наставлений Кайоши, отдав предпочтение старейшине. Священник выглядел мягким бесформенным комком, его советы не вписывались в кровавый портрет времени, были не столь решительны и категоричны, как то требовалось. А вот старейшина Исида выглядел полной его противоположностью. Собранный, решительный, жёсткий. Единственное, что их сближало — это возраст и мудрость. Выбор был очевиден. О решении своём Мадара успел раскаяться. Последствия выбора приходилось разгребать, как завалы рухнувшего здания, по сей день. Осознав, в какую топь завёл его Исида, Мадара еле выбрался, но отмыться не смог и, казалось, не сможет никогда. Отдаляясь от вездесущего старейшины, Мадара не торопился двигаться к Кайоши. Доверие стало особым навыком, который он растерял и не желал больше собирать. Одному было легче.       Мито ушла к храму и Тока с ней. Мадара канул в собственные мысли, устремив взгляд в их удаляющиеся спины, пока не услышал откашливание Джины. Пелена с глаз слетела, он осознанно посмотрел на женщину. Суровое бледное лицо обрамлял водопад чёрных волос. Она была зла, и он знал почему. Её рот почти открылся, чтобы выпустить что-то колюще-режущее, но он успел отразить:       — Джина, давай ты сейчас промолчишь и мы не будем с тобой ругаться?       — Давай ты не будешь с ней заигрывать, тогда мне не придется на это смотреть и мы точно не будем ругаться?       Он тяжело вздохнул, подняв лицо к небу, и, кажется, пробурчал что-то вроде «о боги милостивые», затем развернулся и пошел. Правда, на втором же шаге обернулся и спросил:       — Ты здесь остаёшься? Я хотел ещё кое-что обсудить.       Она пошла, но так, словно кто-то невидимый тащил её силком.       — Конечно, — ворчала она как бы себе под нос, но прямо в ухо. — Мы будем обсуждать всё что угодно, но не эти ваши… — на секунду она вскипела и от того замолчала.       — У тебя есть племянники? — спросил Мадара, наперёд зная ответ. Джина фыркнула. — Вот когда кто-нибудь вытащит их с того света, поговорим, кто с кем и как будет общаться. Понятно? — он скосил взгляд и понял, что разговаривать сейчас бесполезно. Оставалось только помолчать.       Они молча шли плечом к плечу по размытой улице. Проходящие мимо люди с вышитыми гербами на одежде непременно здоровались с Мадарой и искоса поглядывали на Джину. Она была его символом войны со всеми злыми языками. Людям нравилось перемывать его кости за спиной, и он бросал их, как голодным псам. Джина поднимала подол кимоно и плаща и старалась найти хоть сколько-нибудь твёрдую поверхность — боялась, что гэта потонут в грязи и она вместе с ними. Перед скользкой наледью и разлитой по ней лужей Мадара молча протянул ей руку и она молча её приняла, вернее, оказала ему честь помочь с февральским бедствием. Молчание сопровождало их, когда они вошли к нему домой. Джина развязала шнурки на плаще и показательно повернулась спиной. Её немая и задетая гордость тяготила. Помогая снять плащ, Мадара не упустил возможности «случайно» пройтись пальцами по покатым плечам, но она сделала вид, что ничего не заметила и ушла в комнату. Она, конечно же, заметила. И ей это понравилось.       Джина никогда не была ревнивой, такой она стала на глазах совсем недавно, прямо вместе с погодным бедствием. Мадара не сомневался, что его общение с Мито внесло лепту, однако и сама Узумаки оставляла на ранимом самолюбии Джины свой саднящий след. Мито происходила из знатного рода и в браке с Хаширамой была чиста перед взором людей и богов. Оттого и те, и другие благословляли её добрыми словами и любовью — редкость для брака по расчёту. Она сияла солнцем, Джина же была её лунной сестрой.       С Мадарой их судьба свела весьма неожиданно в чайном доме за пределами Огня. Конохе тогда было меньше года, они с Хаширамой из одной дипломатической миссии пускались в другую, исколесив половину материка и повстречавшись со всеми сильными мира сего. После стольких лет выбраться в люди, увидеть что-то кроме войны, оружия и мертвецов — голова шла кругом. Искусство, театр, чайные дома, достижения науки и техники — им посчастливилось оказаться в центре цивилизации, попав в столицу Страны Дождя. Намихара показала им обоим, что бурлению крови можно дать выход не только на поле боя. Весёлые кварталы свели их с владельцем одного из публичных домов. Бидзо Диорама, для своих попросту БиДи, приехал в Дождь с юга и со всей широтой души провёл едва примирившихся друзей в мир женщин, любви и забвения. Правда, вскоре власти издали закон, по которому публичные дома может содержать только женщина, тогда БиДи переобулся во владельца чайного дома и водил уже дружбу с окия. Гейши выступали на его сцене, поражая чиновников и самураев. И однажды с этой сцены Джина покорила его.       Мадара однажды уже влюблялся и знал, что это такое. Когда она в развороте поймала веер и бросила в зал пламенный взгляд, в его груди точно сошла лавина, а это значило, быть беде.       БиДи их познакомил. Расценки на её общество выделялись среди прочих внушительностью, но каждая потраченная монета окупалась сполна. Помимо чая и болтовни, Мадара наступал в капкан её холодной внешней сдержанности. Он смотрел в её голубые глаза и точно знал, что за ними полыхает пожар. И она это знала. Её улыбка жглась. Она оставляла приятное послевкусие и особенную память, мешавшую наслаждаться прочими. Матушка из окия видела влюблённый блеск в глазах воспитанницы, но все её потуги сохранить честь и достоинство Джины оказались тщетными: даже богам пришлось бы смириться с силой этого притяжения. Пока все сокрушались о её падении, у неё внутри всё содрогалось и немело, как от резкого взлёта.       Ему нужно было уезжать обратно в Коноху, там его ждала невеста, воспоминания о которой камнем были подвешены к шее. Конец маленькой интрижки окрашивал будни в скучную серость, пока через неделю в гуще рабочей почты он не обнаружил совсем не рабочее письмо. Жизнь вновь заиграла красками. Мадара долго думал, стоит ли ей отвечать, и долго воздерживался от этого удовольствия. Пылкий запал Джины пропитал строки и даже междустрочия, подтверждая самые серьёзные опасения — её влюблённость, которую он опасался не пережить. Знакомство с пожаром её страсти впечатляло: что же будет, если влить в это пекло масло любви? Честно говоря, проблем хватало. Уже тогда разноречия раскачивали их хрупкие отношения со старейшиной, а тут ещё и свадьба с его внучкой на носу. Свадьба, которая должна была зарыть топор войны между ними, соорудила ещё один. Мадара с успехом держался, но всё внезапно полетело, как карточный домик. Новый мир между двумя кланами устраивал не всех. И вот разногласия перетекли в калёный до бела конфликт. Угрозы старейшины взрывали Мадару и возымели ровно обратный эффект. В конце концов, крепость пала. Ответ вскоре был отправлен.       Как ни странно, в суете и хаосе тех дней её письма успокаивали. Что могло пойти не так? Кроме всё более опасных оборотов, которыми Джина орудовала в строках, достойных высших похвал литературных критиков. Писала она красиво и умело, поэтично и при этом пользовалась словом так, что чуть ли не каждое выдавало её суть. Если бы кто-то хотел писать от её имени, не получилось бы. Она достигла в письме таких высот, что читать их было одним удовольствием. Но вдруг всё снова сменило курс развития. Произошло то, к чему Мадара точно не был готов. Свершилось всё самое страшное, что только можно представить. Однажды вместо свежего письма, в Коноху явилась его отправительница. Без предупреждений: предупреждения совсем не вписывались в её характер. Они встретились взглядами на одной из улиц посреди дня, и Мадара словно врос в землю, молясь, чтобы это оказалось игрой воображения. Но мираж не развеялся. И в тот же день разом были посланы и старейшина, и свадьба, и все приличия.       Дом Мадары был лаконичен и мал, зато везде царил строгий порядок. Строгость эта выходила за всевозможные рамки. Когда Джина оказалась здесь впервые, на ум пришла унылая мысль, будто в этом доме нет сердца. В прихожей сиротливо стояла обувь и висела на крюках одежда, но жизни они не прибавляли пустынным стенам и заключённой в них тишине. Здесь вместе с пылью витали тоска и одиночество. Мрак стен давил на Джину, она никогда не смогла бы жить в подобном месте, поэтому любимейшим её занятием было всякий раз, оказавшись тут, выдумывать, чем бы оживить обстановку. В её прежней комнате в окия стоял симпатичный туалетный столик с огромным овальным зеркалом и деревянной рамой, в щель которой она вставляла памятные снимки и подаренные поклонниками открытки. И хоть фотография до этих глухих мест ещё не дошла, стенам она, очевидно, не помешала бы. Этот дом был напрочь лишён памяти о друзьях и семье. Мадара словно от этой памяти убегал. Да как тут говорить о снимках, когда у него даже зеркала не было. Его бегство начиналось с самого себя.       Правда, не весь интерьер выглядел мёртвым. Была среди комнат одна, полная суетной жизни — и это далеко не спальня, а рабочий кабинет. Здесь-то жизнь крутилась, кипела, шелестела работой и отдавала духотой отчётов, деловых писем и прочей скуки.       Джина уселась на дзабутон напротив стола Мадары и принялась с преувеличенным интересом осматривать аккуратно сложенные кипы бумаг. Севший на своё место Мадара тут же вытащил из кармана штанов сложенный конверт и поднял его так, чтобы стало ясно, ради чего они здесь собрались.       — Это письмо от БиДи, — рубил с плеча Мадара, внимательно следя за ней. Джина долго собиралась с мыслями, а затем хмыкнула и перевела скучающий взгляд на стол.       — Рада, что вы с ним не разлей вода, но вовсе необязательно вмешивать в ваши высокие отношения меня.       Её жёлчь её выдавала.       — Он пишет, что после твоего бегства, власти терроризируют и его, и твой окия. Я промолчу о том, что ты солгала, сказав, что в окия тебя отпустили. Как понимаешь, больше меня волнует часть, где он говорит о терроре. Предлагаю объясниться. Но прежде чем ты ответишь, предупреждаю, что ответ здесь уже есть, — Мадара вновь показал письмо.       Джина, прикусив язык, молчала, глядя на письмо, затем тот же ровный бесстрастный взгляд перевела на Мадару. В ней чувствовалось напряжение, растущее тем больше, чем дольше длилось молчание. Странно холодны стали глаза.       — Ещё бы, — фыркнула она с впечатляющей уверенностью. — Моим покровителем был один из приближённых даймё Дождя. Я удивлена, что они подняли переполох только сейчас. Вообще-то… — она нахмурилась, — даже обидно, если так подумать.       — Это не всё, — резко осёк Мадара. И он, и она смотрели не отрываясь и старались наперегонки разоблачить друг в друге ложь. Мадара солгал о том, что ответ был в письме и теперь прибегал к старому проверенному методу — блефу.       Джина подняла свои выщипанные чёрные брови и усмехнулась, растягивая губы в улыбке:       — Я, правда, не знаю, что ещё ты хочешь от меня услышать. Да, я убежала. Подобралась к потолку карьеры гейши и пошла за новой жизнью, — усмехнулась она над собой же с намёком на трагикомизм. — Мадара, умоляю, не сверли меня своими глазами. Я ума не приложу, что тебе написал обо мне БиДи. Хотя нет, приложу. Что-то о том, какая я отвратительная мерзость, — её глаза сузились прищуром охотницы. — Если не возражаешь, я…       Она потянулась за письмом, но Мадара отвёл руку с ним подальше:       — Тебе вовсе необязательно вмешиваться в наши с ним высокие отношения.       Джина узнала свои же слова и грациозно нависла над столом, уперев ладонь о столешницу.       — А вот это уже интересно, — её низкий голос и хищный взгляд из-под опущенных век всегда имели над ним власть, но не теперь. Мадара не двинулся ей навстречу, но и не стал отдаляться. Джина вдруг замерла и принюхалась: — Ты снова торчал часами в своём подвале? — спросила она, с точностью угадывая запах сырости — она его ненавидела. Поморщившись, она хотела отстраниться, как вдруг запястье её свободной руки окольцевали его цепкие пальцы. И удивительно — окольцевали именно тогда, когда Джину и письмо разделяли считанные сантиметры. Его тяжёлый взгляд сверлил в ней сквозную дыру. Голубые глаза воззрились в ответ с испугом и беспомощностью. Она до смерти боялась его холода, но, несмотря на февральскую оттепель, встречалась с ним всё чаще.       — Ты же знаешь, что предки нынешнего даймё Дождя вырезали всю мою семью, — щекочущий страх будил её суровость. Пылкая кровь хлынула в сердце, заставив его биться о рёбра в бессильной злобе. — Я не знаю, зачем он меня ищет, может, хочет добить, может… — она встряхнула головой, теряясь в догадках. — Я не знаю. Ты в чём-то меня подозреваешь? В чём?       — Я просто спросил, — ответил Мадара, убирая письмо куда-то под бумаги. — Не заводись.       — Ты… ты… — она задыхалась от возмущения. — Да что с тобой происходит?!       Подходила та часть диалога, которая непременно вызывала утомление. В конце концов, каждой страсти приходит конец, каждый пожар оставляет позади в лучшем случае уголь, в худшем — бестолковый пепел. Мадара чувствовал это пепелище внутри себя, но ни разу в нём не сознавался ни перед собой, ни перед ней. Всегда находились дела поважнее объяснений: племянники, Наоба, старейшина, Сенджу, Коноха, треклятый подвал… Одно сменяло другое в бесконечной круговерти, и он молчал. Молчание кормило её гнев и страх. И ревность тоже.       Глухой, но настойчивый стук по входной двери явно вещал о срочности. Мадара с облегчением подметил его своевременность. Джина выстрелила в него напоследок огнём:       — Можешь идти, — ядовито сказала она, словно он ждал её разрешения. — Ты ведь любишь уходить куда угодно, лишь бы не отвечать, да?       — Угомонись уже, — ответ к ней пришёл уже из коридора.       Благодарность к стучащему быстро сменилась тошнотой. Открыв дверь, Мадара встретился с ястребиными глазами старейшины. Брови сами собой выгнулись, не скрывая интриги: не каждый день ёкаи приносят на порог дома Исиду собственной персоной.       — Не помешал? — кто бы сомневался, что вопль Джины протаранит не то что стены и дверь, а ещё и тугое ухо старика. Считав ответ по втянутым щекам Мадары, Исида приступил к делу: — Две новости.       — Одна хуже другой? — навскидку спросил Мадара, гадая по складкам старейшины.       — Утром собирали совет, который ты в очередной раз проигнорировал.       — Были дела поважнее.       — Да брось, — скривился старейшина. — Будь у тебя желание там появляться, я бы не сказал «очередной». А ещё ты бы знал, что Тобирама Сенджу выдвинул инициативу передачи судебного процесса в руки Хокаге.       — Судебного? — переспросил Мадара. Советом он пренебрегал так же открыто, как проводил ночи с Джиной, и уже не улавливал сути повестки. — И кто этот несчастный? Хотя если Хокаге всё ещё Хаширама, то не такой уж и несчастный.       Исида молебно вскинул взгляд в небо и мысленно призвал богов ниспослать ему терпения.       — Речь не идёт о ком-то конкретном, — нервно процедил старейшина. — Тобирама вознамерился передать право помилования и наказания из рук глав кланов в руки Хокаге. Да, Хокаге всё ещё Хаширама Сенджу. Как понимаешь, Сенджу будут всё ещё судиться своим главой, в отличие от всех нас.       Лицо Мадары передёрнулось, когда вся эта похожая на порождение мозгов Тобирамы идея разместилась в его голове.       — Отрадно видеть намёк на ум в твоих глазах, Мадара, — не удержался от едкого замечания старейшина, но всё прошло мимо.       — Какая вторая новость?       — Этой ночью солдаты Дождя захватили Санос, — после короткой, но сладкой паузы ответил Исида, внимательно вглядываясь в заостряющееся лицо.       Новость выбила почву из-под ног и раскатом колокола оглушила. Ещё никогда слова «одна хуже другой» не попадали в самое яблочко, изумляя точностью. Мадара явно не был к такому готов, что подогревало ядовитые остроты старейшины:       — Его клан полностью во власти вчерашних врагов, его вотчина в оккупации чужеземцев… — хриплый голос клевал издёвкой. — Тэцу с отрядом уже там. Все ждут тебя.