А чего ты тогда хочешь?

      Хорошим человеком Китти нельзя было назвать. Она едва ли отличалась особой отзывчивостью или терпением. Из качеств, создававших первое впечатление доброжелательности — только вежливость и нежелание тратить и без того слабоватые нервы, вечно натянутые на кулак, в попытках держать в узде. Она и другом-то была прескверным, но её от чего-то всегда ободряюще хлопали по плечу, говорили "Скромничаете, Чешир", её окружали хорошие люди.       И Шерлок в её окружение вломился, поддерживая репутацию человека плохого. Неотёсанный, непонимающий, эгоистичный. Он был таким? Девушка не понимает его так же, как люди думают, он не разбирается в них. Холмс настолько точно, манипулятивно, расчетливо поддерживал, что иногда, в результате, даже горечь не оседала на языке колящим послевкусием. Слишком умело подбирал слова. Слишком тепло целовал в висок. Слишком пунктуально поспевал к приступам паники, топя в объятиях, заставляя забыть, что кровь, впитавшаяся в девушку намертво, саднит, стягивает кожу, мешается с её собственной.       Сыщик не знал откуда столько крови было на коллеге. Не знал кто калечил её и кого она. Не спрашивал. Спасительно, отупляюще хорошо. Просто делился поразительным спокойствием и забвением. Это он-то не разбирается в человеческой натуре? Он настолько хорош в этой хирургии, что сумел всем вокруг, даже Джону Ватсону внушить собственную некомпетентность в вопросах душевных. Но он разбирал сердце Чешир по камерам, по сосуду, вставляя какие-то свои детали, и с ними от чего-то было проще гонять кровь по артериям. В руках Шерлока Холмса было проще забыть об убийстве о смерти старшей сестры.       Китти её убила. Убила, и теперь позволяет детективу баловаться вивисекцией, промывать её мозги и прочие внутренности, избавляя от крови Лариты, запах которой младшей не мерещится только когда на месте преступления вид чужой зверской кончины затмевал собственную жестокость. То, как Чешир расправилась с сестрой — тоже зверство. О, Уиттейкер была права.       Смерть старшей ознаменовала новую эпоху, новую эру. Младшая теперь несет ответственность за всё. Не на кого переложить вину за целый товарный состав грехов и проблем. Если раньше освобождение от сестры казалось именно освобождением, на вкус было как свобода, то сейчас, спустя двести лет, получив эту вольную, Китти не знала что делать. Китти терялась во времени, в вопросах, в одиночестве тоже периодически, не слишком часто, но по уши. Обманывать себя глупо, но она дурачится с ярым рвением. Одиночество свалилось на голову неожиданно, несмотря на то, что предупреждали.       Шерлок не плохой человек. Китти не лгунья. Вот Холмс точно. Всё перевернулось с головы на ноги. Не наоборот. Вот теперь всё окончательно стало ясным. Чешир убийца. Слабая. Эмоциональная. Разбитая. Шерлок читает людей в лёгкую. Лжёт день деньской. И он привязан к Китти.       Только одно осталось неизменным. Как бы сильно Чешир не нуждалась, не сходила с ума от того, что... как бы много раз она не приходила за помощью, не просила молча, одним своим присутствием, чтобы сыщик помог избавиться от чувства, что ресницы склеены кровью, и всю правую сторону холодит от фантомной влаги, Китти всё равно продолжает до чёртиков бояться. Бояться касаться, бояться разговаривать, бояться даже взглядом сгладить то, какой иглистой она бывает. Лариты не стало, но старый уклад жизни, вбитый в голову буквально и фигурально, продолжал ломать позвоночник, колоть кости, и рвать все ткани, смешивая в вольном порядке, как нравится, как ещё при старой хозяйке было заведено.       Теперь Чешир хозяйка. Владелец самого большого и ценного в мире — прав на выбор, но она чувствует себя едва совершеннолетним наследником многомиллиардной компании, которому бразды правления достались несвоевременно рано, и остаётся только растерянно глотать воздух, и пытаться не устроить обвал акций. Для таких случаев должен быть зрелый, расчетливый координатор, может быть старый друг семьи, который знает эту кухню наизусть. У Китти из костылей оставалось только стабильное выполнение прежних функций, механически и совсем потерянно-бездушно. Ей нужна помощь. Лариты больше нет, и Чешир впервые по-настоящему понимает масштаб всей своей отсталости, недоразвитости, объективного торможения в развитии. Ей двести лет. Она пережила все мировые войны, падение Рима, Циньскую Империю, Нагасаки, Тюдоров, Хеопса, Тьюринга, зарождение всех ортодоксальных вероисповеданий, столько революций, что не счесть, даже в Преисподней побывала, но так и не повзрослела. Не имела такой возможности, и только недавно начался переходный возраст.       Шерлок будто запустил что-то необратимое. Но для закостенелой Китти, которая взрослела со скоростью разрушения горных цепей, это было почти физически больно. Поэтому виновник, явно упивающийся этой своей властью, помогал, направлял, делал всё это так требовательно-собственнически, что Чешир первое время даже не замечала насколько зависимой становится от его помощи, а потом... а потом было уже поздно, и выпутаться стало делом чести.       Но пока она пребывала в полубреду, успело случиться столько всего едко-въедливого, оставляющего в сознании не отметины, не отпечатки, а полноценные, капитальные шрамы, поверх старых рваных борозд. То, чем Ларита усердно занималась двести лет, Шерлоку удалось сделать за пару недель, после её кончины. Не в полном объёме, но такими темпами от Чешир мало что осталось бы, не хвати ей ума вовремя очнуться.       Уиттейкер завоёвывала доверие, первое время.       После того раза, когда Китти всё же удалось отмыться от самой крови, несколько часов действительно казалось, что это новый, совершенно лично её лист, на котором девушка сумеет разгуляться. После почти кипятка, в ванной, кости начинали подвывать от боли, но мышцы расслаблены до крайности, и желанию коллеги завалиться спать на пару часов, дней, месяцев Холмс потакал беспрекословно. Уложил в постель, пообещав никуда не уходить, но ночью Чешир проснулась от внезапной дрожи, в одиночестве. Старшая избавила её от смертельных и просто серьезных травм, но это не значит, что скелет не на грани, что синяки не испятнали бледную кожу въедливыми чернилами. Боль не фантомная, а вполне настоящая, скребущая заточкой по коленям, локтям, сверлом царапая позвоночник, ребра вдоль. То легкое недомогание, после ванной, было прелюдией. И влажно лижущая веки усталость тянулась до глубокой ночи, наконец приступая к изнасилованию. Мышцы тогда были не расслабленными. Их судорогой охватывало медленно, постепенно разливая яд. Это могло сойти за удовольствие, но сейчас, пытаясь перевернуться с больной спины на живот, рискуя доломать ребра весом собственного тела, Китти чертыхается от рези во всём, до чего нервные окончания только добираются. Аптечка. Из прикроватной тумбочки нужно достать обезболивающие.       Под утро медикаменты, наконец, притупили ломоту, и Чешир смогла выбраться из узлов пояса халата, одеяла, запутавшейся простыни. И если в течение дня можно было почти не хромая выполнять свои функции исправно, то к горлу подступало тошнотворное предчувствие приближающейся ночи, уже после ужина, который, к слову, Китти больше не рисковала пропускать. Голод и отсутствие возможности встать, и утолить его — отвратительное чувство. К кровати будто цепями примотали, и цепи эти с огромными звеньями, тяжелыми, как будто это покойника на Чешир разложили, а не железо. И так четыре дня, пока Китти не поняла, что в те первые часы кровь сестры смыли с тела, но в кожу, больные мышцы, она успела впитаться основательно. Как на зло нет воды. Нет горячей воды, и даже детектив не настолько больная, чтобы при средней температуре квартиры — шестнадцать градусов — идти в ледяную воду. Хотя и подобное она практиковала.       Нет, она вот именно настолько больная. Но прошивающий позвоночник лёд действует, как анестезия. Отрезвляет. Чешир выныривает из холодной воды, в которую с головой залезла без промедлений, будто с крыши прыгать собралась. Остыла. Наконец, остыла, но подавить судорожный вдох и мелкую дрожь не смогла.       На периферии сознания мелькнули отголоски мысли, которая скоро вернется, что-то очень важное, но ещё бестелесное, и неосязаемое, такое, что Китти пока не в состоянии оформить в умозаключение — её с мысли сбивает настойчивый стук в дверь. Девушка думала, что это очередной гвалт шумов, подкинутых не до конца отошедшим ото сна сознанием, только стук прекратился, а вот шаги всё громче и громче, по мере приближения. Чешир выругалась бы, если бы зуб на зуб попадал, но что-то явно недовольное выдать смогла. Замки пора менять. У Шерлока ведь ключи от её квартиры. С миссис Хадсон никогда не знаешь что ещё она проиграет в покер. Деньги, подписку на газету, дубликат ключей от двери квартиранта с третьего этажа... — Четыре дня не снимаете трубку, не пишите, ни даже из дома не выходите, Чешир, - начинает без приветствий, - Едва ли я имею право отчитывать, но учитывая все нервные потрясения минувшей недели, я точно не могу с уверенностью сказать, что у Вас не завязался роман с петлёй, - усмехается нервно, и снова говорит, надеясь сгладить нелепую шутку, - Проклятье...       Заметил. Синие, не бледные, а синие губы, голубую кожу, контрастирующую с синяками больше обычного, дрожащие плечи — всё заметил. — Горячей воды с утра нет, - всё же смотрит с мольбой в глазах, надеясь, что в голове у коллеги хоть что-то осталось, - Идиотка.       Зло одергивает пальцы, которым холодная с непривычки вода кажется ледяной, зло цепляет за плечо, выдергивая из ванной, заворачивает с руками в нелюбимое, слишком увесистое и объемное полотенце, лишая возможности сопротивления. Злой. До припадочно сжимающегося сердца злой. Смотрит как на капризного ребёнка. Отчитал ещё в ванной одним взглядом и болью от сжимающих плечо пальцев. И так же зло садится рядом, на край кровати, продолжая костерить молча, недовольным видом. Китти поёжилась, но от холода кости действительно перестало выламывать. Оно того стоило. — Какого дьявола?       Чешир пожимает плечами в знак согласия — вопрос заслуженный. Ну, правда, глупо. — Горячей водой кровь не отмывают. Только холодной, - на неё смотрят как будто в секту староверов пришла с библией Сатаны. Конечно же Холмс знает. Сам пол жизни мучается с алыми пятнами на одежде. Но это-то ту при чём? Чешир, будто в ответ на немой вопрос безотчетно трет правую щеку полотенцем.       Шерлок иногда поражал отсутствием воспитания. Оскорблял до возмущенного тремора. Но сейчас он даже не переспрашивал. И без того всё понял. Тяжело вздохнул, и до Китти всё никак не дойдёт — что изменилось? Она или он? Смерть Лариты стала катализатором, но младшая не представляет в какой именно пробирке химия, и что исправлять, чтобы лаборатория не взорвалась.       Додумать снова не вышло. Мысль доходит до определенной точки, готова обрушиться, но плотина не даёт, всё время спасая что-то внутри от потопа. Чешир даже представить не может что это на задворках топчется. Никак не разобрать — тревожная дрёма затягивает мутной пеленой.