А чего ты тогда хочешь?

      Годы жизни учат внимательности. У Китти внимание сейчас рассеянное, как никогда. Рассудок помутнился — не иначе. Лариты не стало, и младшая начинает каждую мысль с этого уже клинически часто. Лариты не стало, и теперь её старыми болезнями страдает Чешир. Как?       Словно располовинило, и эта, видимая людям, Китти смеется, видя наручники на собственных запястьях, с которых синяки от пальцев Уиттейкер ещё не сошли. А вторая, скребущаяся в подсознании, сейчас сломается окончательно. Больно так, что слёзы сдерживать почти невозможно, и Чешир продолжает смеяться, оправдывая крупные капли, которые вот-вот сорвутся с век. Это нервное. Это истерическое. Это, видимо стоит объяснить, хотя бы самой себе, чтобы поверить в то, что произошло.

***

      Неделю. Китти прожила неделю. Это было ни в коем случае не личное достижение. Если бы Холмс не вторгался в личное пространство каждый день, Чешир заснула бы замертво. Всё... хорошо? Должно таким быть? Это избавление, и сейчас нужно ощущать свободу и лёгкость? Но давящее чувство утраты вины заставляло захлебываться. Или девушка подзабыла как дышать.       Только она поняла, что пережила Ларита. Не один раз. Понятно почему старшая свихнулась — пережила убийство смерть родной сестры не единожды, и даже не давала понять, что небо, кажется, обрушивается крупными кусками, грозясь раздавить. Китти было отвратительно больно от того, как легко ей далось решение убить Уиттейкер. А ещё боль продолжала донимать от заката до рассвета, будто в качестве небольшого возмездия. Только однажды Холмс задержался дольше обычного. Задержался до утра. — Останься, - когда-то он просил, и Чешир отказала. Теперь тихо шепчет она, безнадежно цепляясь за рукав мужчины. Взлохмоченная, в пижаме, просящая. Собственно, хватило бы просьбы, и сыщик не отказывается. Снимает пиджак, ремень, ложится рядом. Просто притискивает к себе, потому что знает, что коллеге это нужно.       Ей нужно, чтобы гладили по голове, и он проводит ладонью по затылку. Ей нужно, чтобы не позволяли ломоте в костях просочиться под одеяло, и Холмс обнимает со спины. Ей необходимо просто ближе. Просто успела привыкнуть и свыкнуться.       И тогда это не казалось подозрительным.       Дошло до того, что девушка пару дней не появлялась на третьем этаже. Это какое-то безумие. — В конец свихнулся, - шипит сквозь зубы, выгибаясь на простынях.       Свихнулся, и обзавелся пагубной привычкой зацеловывать раны, синяки, особенно всё ещё больное запястье, всё ещё больное тело. Из характера изнасилования это перешло в пыточную камеру. Умереть, скончаться, нервам рвануть по мышцам не давали, изводя до утра. Тогда Китти это истолковала иначе, чем сейчас. Тогда это помогло пережить ночь, не ощущая скрипа треснувших костей, тогда она безотчетно подставлялась, а под утро, всё же выпросив свою долю покоя, засыпала. Засыпала в чужой постели, без оружия, вымотанная гонкой на нервах, совершенно безответственно расслабленная.       Идиотка!       И когда-то собственные радары не замечали того, что сейчас происходит. А всё потому что раньше соперничество, взаимная неприязнь, даже напряжение между сыщиками под вопрос не вставали. Тогда это было искренне. И целовалась Китти искренне, она и сейчас. Она всегда. Она семь часов назад тоже. — Проклятье, - с этим согласна и та Чешир, которая говорит за обеих, и та, которая кричит это в голове, забивается в угол, отнимает руки от головы и орёт. Боль от переломанных костей была... переживаемой. С ней можно было мириться. От того, что девушка чувствует сейчас, хотелось врубиться в стену, разбить лоб, пошатнуть всё вокруг, и хлопнуться в обморок. Забыть. Просто забыть последний час жизни. Платит любую цену. Только бы это оказалось глупой шуткой подсознания. Ночной кошмар. Раньше из такого её вытаскивал Холмс. Терпеливо, и оглушительно заботливо. Это даже не было на него похоже, но что вообще можно с точностью сказать о сыщике? За закрытыми дверями его никто не знал, а он, пользуясь этим, продолжал запускать пальцы в сиреневые пряди, утягивать к себе на колени, обнимать со спины. Всё это не честно, потому что действует безотказно. Притупляет боль в костях, в мышцах, греет синяки, холодит порезы. Здравый смысл тоже притупляет. Всё это было теплым маревом, из которого не хочется выходить. Жаркое лето, когда воздух можно осязать, а ты лежишь в тени, и всё не имеет смысла — только перебирать темные кудри в ответ. Никогда с Чешир не было такого. Никогда не проживала жизнь столь сладко-беспечно, будто ягод разрешили съесть целую корзину. Но сейчас куда слаще. Сейчас ощущение, как когда возвращаешься в пронизывающий город, в котором теплый дождь. От крупных капель, бьющих по насквозь мокрой рубашке, невольно хочется опуститься на колени — до того тяжелые, как град пуль. Когда намокают даже корни волос, наступает очередной момент абсолютной ясности. Одуряющая жара меняется заземляющим здравым смыслом и мокрыми ботинками. Всё хорошо, если бы не они, напоминающие о том, что ты утоп в грязи по щиколотку, и сколько бы вразумительными не были мысли сейчас, ты вляпался, и это твоя вина. От этого куда слаще.       Вот как это было. Правда, от сухости в кабинете режет горло, и смех приходится оборвать на нездоровом хрипе. Китти всё ещё не верит, что это всё с ней. В наручники, прикованные к стулу, тоже не верит.       Но в успокаивающий шепот верить до сих пор хочется . Детектив тогда наткнулся на очередной срыв, даже умудрился внушить, что не так это всё страшно. Он, думалось Китти, считал, что это её изувечили, а не она вставила осколок стекла в горло родной сестре, которая просто больна, которая не этого заслужила. Сидели на полу, на коленях, разговаривали. Даже не прикасались друг к другу, только склонили головы так, чтобы сиплый шёпот слышно было.       Это уже тогда напоминало болезнь, Чешир не отрицала. Слишком лихорадочным был румянец — карминовое пятно от скулы до скулы, мазнувшее и по переносице тоже. Слишком влажными, блестящими были глаза. Это как простуда, аллергия, предсмертная агония, всё вместе. Всякий контроль над дрожащими руками был утрачен, иначе как объяснять, хотя бы себе лично, что в ответ на собственнические прикосновения, слова, движения, Китти отвечала тем же, закрывая ладонями его уши — должен слышать только её, целуя рефлекторно опускающиеся веки — смотреть только на неё, следовала пальцами за его — может так касаться только её, и кто тут больший собственник — не его ума дело. Чешир знает, что она, знает, что ведет себя маниакально, знает, что ревность прошивает каждый её взгляд, и позволяя впиваться в собственные губы, она отвечает сыщику тоже ревностно-грубо. Сопротивление тогда списывалось на всё, что угодно, но не на то, что...       О, и этот трюк... эта манипуляция... Шерлок продолжал просыпаться раньше неё, и стоять у окна с сигаретой до тех пор, пока Чешир не очнется, не вздрогнет, и не обернется, впиваясь тупыми ноготками в его половину постели. Выдаёт себя из раза в раз, надеясь, что проснется не одна, и с непониманием отрывает ладонь от простыни, рассматривая кисть, будто та должна испариться, ищет замыленным взглядом высокую фигуру, которая на фоне белоснежного преддождевого неба выглядит чернее некуда.       Иногда Холмсу кажется, что у коллеги портится зрение, но она из гордости или страха перед врачами не сознаётся. Правда, потом она читает этот паршивый мелкий текст, с обратной стороны упаковки печенья, уверяя Ватсона, что не так много в них калорий. Читает, стоя за его плечом. В легкую. А под утро щурится, не имея возможности даже собственную руку разглядеть с первого раза.       Слабая. Совершенно нездоровая, и перманентно уставшая. Это логично — двести лет бесперебойных катастроф личностного роста. Только сыщик не знает, и, вероятно, воспринимал это как привилегию видеть девушку искренне флегматичной. Она до того позорно расслабилась, поддалась этому старческому наплевательству, что внушить ей что-то стало легко, как ребенку.       Она была ребенком. Каждый раз думала, что распрощалась с детством, а потом, опрокинутая на лопатки, сплевывающая кровь с песком, понимала, что в ней всё ещё ума не прибавилось. Это сродни солнечному удару. Говорят, это навсегда оставляет след, как будто на ткани прожгли дыру. Зашить можно, а вот обгорелые края, пятна не стереть. Иммунитет не вырабатывается к таким вещам.       Больная. Сколько раз уже себя такой назвала? И каждый раз, подзабывая о неутешительном диагнозе, натыкается на свой очередной промах, процеживая сквозь зубы "Больная". Но если собрать, наконец, все кусочки воедино, задуматься хоть на секунду, а не на полумгновение, на периферии сознания, то всё становится ясным, как день. А день сегодня действительно издевательски-солнечный, пускай и холодноватый.       Все эти жесты "доброй воли", каждое слово, поцелуи, каждый из которых Чешир сейчас ощущает особенно остро на холодной коже, утешения, даже пальцы, перебиравшие сиреневые пряди — манипуляция. Такая неприкрытая, голая, очевидная даже ребёнку. И всё это вызвало привыкание. Притуплять боль усилиями Холмса — дурная привычка. Просыпаться, и ждать, что за спиной кто-то всё ещё спит — дурная привычка. Всё это — следствие упорного, ювелирного труда детектива. Он своего добился. — Ты своего добился, - говорит ровным голосом, насмешливым тоном, так же горько хмыкая. Знает, что он стоит за спиной, и смотрит даже не ей в спину, а на допрашивающего.       Китти гремит наручниками, в который раз проверяя их наличие на материальную достоверность. Правда. Это всё действительно с ней происходит. Больно даже не от железяки, трущей гематомы на запястье, а от того, как глупо всё вышло. Чешир уже откровенно сутулится, сгибаясь пополам на этом проклятом стуле. Волнистые локоны сыпятся с плеч, закрывая лицо, отрезая от мира, от звуков, позволяя сморгнуть, выдохнуть, поджать губы, втянуть воздух сквозь зубы, и снова выпрямиться. Кивком смахнуть волосы с лица, снова улыбнуться так сдержанно, так нахально, с такой горечью, на которую только способна Китти. Шерлок смотрит на её спину — не лицо, но лицо допрашивающего видит прекрасно. Чешир своего добилась — на нем сожаление, стыд, неловко отведенные глаза. Не по себе. От того, как побежденно выглядит девушка, не по себе. — Мориарти проиграл дело всей своей жизни, - смеется снова, запрокидывает голову, всё же позволяя горячей соленной ниточке стечь по виску.