Ты укротил ретивого.

      Султан все ещё стоял, пристально смотря в растерянные льдистые глаза английского короля. — Говорите правду, — слегка оскалился       Салах-ад-Дин, переводя взгляд своих горящих глаз на бывшего иерусалимского барона. — Нам открыли, что Прокаженный любил вас, — выдавил из себя Балиан Ибелин, ёжась под взглядом султана.       Ричард Львиное Сердце прищурился, отведя взгляд: он заметил подозрительное движение за подушками, сложёнными в куску возле стены шатра. — Кто открыл? И почему вы посчитали это правдой?       Салах-ад-Дин подошел ближе к своему пленнику. — Думаю, не найдётся такого человека, которому не была бы известна честность главного советника. — Не спорю. Что ж, он открыл вам правду. Но опасную правду, — рука сирийского, египетского и палестинского султана угрожающе скользнула по рукояти сабли.       В взглядах говоривших читались столь разные эмоции — если у Балиана был испуг и изумление, то у Салах-ад-Дина глаза пылали гневом из-за обмана. «Гляделки» вскоре прервал недоуменный возглас Ричарда: — А ты что тут делаешь?!       Балиан и Салах-ад-Дин резко обернулись. Увиденное заставило Ибелина засмеяться, согнувшись, а султана — закатить глаза и слегка усмехнуться.       Ведь под этой грудой подушек, раскиданной Львиным Сердцем, с страдальческой миной лежал Имад-ад-Дин.

***

      Звезды в ночном небе. Казалось бы, если живешь в Царстве Небесном, то до них можно дотянуться. Но они здесь такие же неприступные и далекие, как и в земной жизни. И расстояние от одного из балконов дворца Иерусалимского королевства до звёзд такое же большое, как и до короля Востока.       Балдуин опустил голову. Он искренне пытался хоть на время позабыть о боли, щемящей сердце, но у него не получалось. — Салах-ад-Дин… Юсуф, — прошептал король, прикрыв глаза.       Имя султана для Прокаженного было музыкой, нежной и услаждающей слух, одной из восточных музык, вызывающей приятные воспоминания…       Но через некоторое время Балдуин вновь поднял свою голову. И глаза цвета неба перед грозой вновь поймали переменчивый свет белоликой императрицы ночи, прекрасной луны.

***

— Брат? — Амори, король Иерусалима, предшествовавший Балдуину IV, оторвался от чтения. — Да, это я, — Балдуин III с задумчивым видом стоял в дверном проеме, облокотившись на косяк. — С чем пожаловал? — По поводу твоего сына, — старший брат Амори выпрямился и прошёл дальше, к окну, открытому настежь. — С ним что-то не так? — беспокойство возникло в голосе Амори. — Ты помнишь, как мы попали в грозу? — Да. — А помнишь ещё то, какого цвета было это небо? — Да… — Так вот, — Балдуин повернул голову и взглянул через плечо на своего младшего брата. — Такого же цвета были глаза у Балдуина, когда болезнь не начала разъедать его, верно?       Тут Амори понял, к чему клонил его предшественник и брат. — Ты имеешь в виду, что с моим сыном что-то не так? Но он вроде полностью поправился. — Мне кажется, что он поправился только телом. Но не душой, — вздохнул Балдуин III. — Что-то не даёт ему покоя. Но что именно?       Дядя Прокаженного тогда был очень близок к истине.       И, действительно, цвет неба перед грозой не были настоящим цветом глаз Прокаженного Короля — на самом деле это был цвет грозового неба, более насыщенный и красивый, в котором солнечные блики казались молниями, от того глаза сами становились грозой…