Casting Moonshadows

«Жизнь без друга как смерть без свидетеля.» (Испанская пословица) РЕМУС: Ремус лежал в постели за закрытым пологом. Его потряхивало всю эту ночь. Он слышал, как остальные входили в спальню и готовились ко сну. Они спорили и болтали. Поттер и Блэк устроили импровизированный бой подушками, но они старались быть настолько тихими, насколько это возможно для перевозбужденных одиннадцатилетних мальчишек. Интересно, делали ли они это потому что считали, что он спит? Неужели они пытались таким образом быть вежливыми по отношению к нему? Сознание Ремуса снова подбросило ему воспоминания о разговоре между ними, который он подслушал ранее этим вечером. В гостиной действительно было достаточно много различных звуков, однако его чувствительный слух оборотня цеплялся тогда за каждое слово. Он не был уверен в своих чувствах. Вначале это причинило горькую боль, когда они обсуждали его неспособность заводить друзей. Ему хотелось убежать от этого или попросту заткнуть их, в то же время Ремусу отчаянно хотелось услышать хоть немного больше о том, в чем он совершал ошибки, когда дело касалось его попыток понравится людям. Фрэнк назвал его хорошим человеком, однако он не захотел становится его лучшим другом. Почему? Хотя с другой стороны, что он вообще сделал для того, чтобы Фрэнк захотел становиться его лучшим другом, а не просто знакомым, с которым было весело поболтать на Заклинаниях? Потом Сириус рассказал им о шрамах. Вместо чувства униженности, боли и смущения он почувствовал абсолютные страх, комком вставший у него в груди. Его парализовало в тот момент, когда он почувствовал, что их взгляды скользнули по нему. Ремус хотел бы знать, что они думали по поводу его шрамов. Были ли у них подозрения о том, как он получил их? Думали ли они о том, что он мог их получить из-за того, что являлся оборотнем? Нет, они точно не задумывались об этом. Несмотря на то, что он был напуган, у них не могло быть никаких подозрений. С начала учебного года даже не было ни одного полнолуния. С этой мыслью сердцебиение немного замедлилось и его практически перестало трясти. Так о чем же они думали? Они подозревали, что все это сделал с ним его отец? Если да, то они не были далеки от правды. Многие из шрамов не были отметинами, оставленными внутренним волком, а результатом действий его отца. Или они подозревали, что он сделал подобное с собой сам? Это имел в виду Сириус, когда говорил, что он «абсолютно сумасшедший»? Поэтому они отстали от него? Потому что боялись, что доведут его настолько сильно, что он просто решит покончить с собой? Не важно, насколько несчастным был Ремус, он никогда бы не попытался убить себя. Он не знал было ли это инстинктом самосохранения внутреннего волка или подобное шло от его человеческой части. Был ли это его его Внутренний Мародёр, кто, несмотря на все страдания и боль, смеялся над всеми нелепостями его жизни и создавал планы по совершению различных шалостей? Свет потух и остальные еще некоторое время шептались друг с другом, пока не устроились в своих кроватях. Его острых слух четко сосредоточился на их ровном дыхании. Ремус совсем не чувствовал себя усталым. Он перевернулся на живот, надеясь, что так ему будет удобнее. «…Там были шрамы. Один круглый и гладкий, словно ожег, а ещё другие, больше похожие на порезы.» Он повернулся на бок и уставился в темноту. «…Ты должен признать, что с ним как минимум что-то не так…» Он скинул с себя одеяло, чувствуя жару, потом натянул его обратно на себя. Вдруг кто-то заглянет за полог его кровати по какой-то причине. Если его пижама поднимется вверх во время его сна, кто знает, что еще они могут увидеть? «Мы не будем больше грубы с ним. Мы будем вежливо относится к нему. Но я все равно не собраюсь дружить с ним.» Только ранним утром Ремус сумел провалиться в беспокойный сон.

***

В течение следующей недели, Ремус постепенно начал втягиваться в рутину. Компания Поттера держала свое слово. Большую часть времени они игнорировали его, однако, если им было что-то нужно, они обращались к нему отстраненно, но вежливо. Иногда его чувства сигналили о том, что за ним кто-то наблюдает, что заставляло его постоянно напрягаться. В такие моменты он мысленно молил о том, чтобы они поскорее отвели взгляд. С течением времени проживания вместе, Ремус начал узнавать их запахи, также он начал понимать, что не Джеймс и Питер в основном пялились на него, а Сириус. Он чувствовал, как взгляд этих серых глаз буквально прожигал дыру в макушке, и мальчишка искренне желал, чтобы чтение мыслей все же было в списке способностей оборотней. Ремус держался от них так далеко, как это только было возможно. На уроках он старался как можно чаще садится рядом с Фрэнком, который, кажется, против не был, но не предпринимал попыток сдружиться с ним поближе. Они были неплохими товарищами с Майклом Дугласом и предпочитали проводить время вдвоем. Иногда Ремус задавался вопросом, а не было ли это следствием допроса компании Поттера, что Фрэнк позволял ему сидеть рядом на большинстве уроков. Поттер, Блэк и Петтигрю продолжали звать его Полоумным, но в их тонах больше не проскальзывало ехидности, как раньше. Это говорилось, будто констатация факта, прозвище данное за очевидную характеристику, это звучало также, как если бы у человека с рыжими волосами было прозвище «Рыжий». Ремус старался не обращать на это внимание. Он знал, что выглядит странно, особенно когда вслух бормотал в попытках успокоить своего взбудораженного внутреннего волка. К сожалению, у него не получалось сделать это каким-то иным образом. Между уроками Ремус сбегал в библиотеку, чтобы поработать с домашними заданиями. Он понимал, что чувствовал себя чертовски счастливым, находясь среди книг. Здесь Ремус мог познавать удивительные новые вещи, которые, как говорил его отец, будут недоступны подобному животному. Иногда он даже видел перед глазами размытую картинку: его мама лежит на полу в гостиной, полностью погруженная в книгу по зельям, рыже-коричневые брови чуть сведены к носу, а её длинные волосы разметались по её спине и полу. Он не знал, откуда взялось это воспоминание и было ли оно реальным, но он выяснил, что если он садился на пол и начинал читать интересную ему книгу, то чувствовал себя намного ближе к маме, чем когда-либо за последние года. Это было чудесное чувство, эта близость, смешивалась с неким вызовом отцу. Другие ученики странно смотрели на него, когда он садился на пол. По всей библиотеке было множество столов и стульев, поэтому очевидно, что им было непонятно: почему он не использует их. Иногда библиотекарша, мадам Пинс — молодая женщина, которая постоянно морщилась так, будто съедала лимон, каждый раз, когда кто-то из студентов осмеливался входить в её обитель; пыталась переместить его за стол, но после нескольких дней попыток она сдалась, кажется принимая его присутсвие. Ей было важно, что он держался подальше от проходов. Полнолуние стремительно приближалось и Ремус чувствовал себя плохо из-за комбинации тревоги и последствий его проклятия. В ночь полнолуния он сел в конце гриффиндорского стола. Его обостренные чувства позволяли ему ощутить присутствие серебряных блюд даже на расстоянии. Желудок заурчал от одной мысли о еде. Позже он встал и вернулся в гриффиндорскую башню, где он сразу зарылся в свой шкафчик, а потом вытащил оттуда мантию для прогулок на улице и натянул её. Он уже было развернулся, чтобы отправиться в лазарет, как вдруг наткнулся на Блэка, стоящего в коридоре спален. Мальчишка смотрел прямо на него. — Куда ты собираешься? Уже почти время отбоя! Ремус уставился вниз, выкручивая руки. — Я собираюсь посетить свою маму. Она не в порядке, поэтому меня не будет несколько дней. — Ты нездорово выглядишь. — Я волнуюсь, — эти слова не были ложью. Блэк выглядел ужасно неуверенно. Он хмурил брови, несколько раз укусил свою нижнюю губу. Выглядело так, будто он что-то хотел сказать, но не знал, как это сделать. — Я м… надеюсь, ей станет лучше. — в конце концов ответил он, прочистив перед этим горло. — Не станет. — Оу. Тишина между ними была невыносимой, так что Ремус проскользнул мимо Блэка в сторону двери. Мальчишка поторопился сбежать вниз по лестнице и выйти из гостиной факультета. Мадам Помфри наградила его обеспокоенным взглядом, когда он добрался до больничного крыла. — Дорогой, ты выглядишь не очень хорошо. — Я всегда выгляжу так перед обращением, — объяснил ей Ремус. Он видел, что женщина беспокоилась и заботилась о нем, что вызвало в его груди приступ боли. Ему было виновато. — Понимаете, все ведь в порядке. Обычно я сам справляюсь, только если все не критически плохо и я не способен помочь себе. — Тебе не придется заниматься этим, — вежливо предупредила она. — Я позабочусь о тебе. Утром я вернусь и заберу тебя. Они вышли из замка и направились в сторону Гремучей Ивы. По пути мадам Помфри подняла длинную палку. — Тебе нужно просто нужно нажать на узелок в стволе, вот здесь. После этого ветки застынут на несколько секунд, — объяснила она, потом показав это. Ремус последовал за ней по очень длинному, черному от темноты туннелю. Качающийся огонек на конце палочки мадам Помфри был единственным источником света. В конце концов они вышли к двери, что вела в потрепанный, заколоченный деревяшками дом, что поскрипывал и стонал на ветру. — Визжащая Хижина, — объяснила мадам Помфри. — Она уже стоит здесь не первый год и считается, что тут обитают приведения. Поэтому ни у кого не возникнет никаких подозрений, если ты… будешь шуметь. — Выть. — вставил Ремус. — Эм… да. — Мой отец просто накладывает заклинание тишины на мою комнату. — Он оставляет тебя в твоей комнате? Что же будет, если ты вырвешься? — женщина выглядела достаточно шокировано. — Моя комната в подвале. Стены очень толстые, а ещё там нет окон. Я не смогу вырваться. По какой-то причине, неясной Ремусу, она не выглядела более спокойной. На деле же мадам Помфри была обеспокоена только сильнее. Старая деревянная лестница привела их в пыльную спальню, скудно заставленную покоцанной мебелью и съеденной молью кроватью. На постели были новые простыни, и мадам Помфри объяснила, что он может прилечь на них. Он чувствовал треск собственных костей по мере приближения полной луны. Ремус развернулся, ощущая дискомфорт. — Я думаю, Вам стоит уходить. — смущенно произнес Ремус. — Ох, да, конечно. — взволнованная женщина поторопилась выйти из комнаты и спуститься по лестнице. «Интересно, есть ли здесь призраки, — подумал Ремус, стягивая с себя одежду, чтобы не разорвать её позже. Ощущая сильную боль, он забрался на шатающийся стул и убрал одежду на верхнюю полку. Дом был полон теней, в нем постоянно были слышны разные скрипы и тихие удары при каждом дуновении ветра. — Даже если, полагаю, ничего не сравнится по кошмару, с тем что ждет меня в ближайшие минуты. Он прокрался и взобрался на кровать, чувствуя небольшое удовлетворение от того, что новое постельное белье было гриффиндорского красного цвета. Они заставляли его быть немного храбрее. Практически у потолка было небольшое окошко, смотря сквозь него, Ремус наблюдал за тем, как луна начала подниматься. Ремус знал, что он уже должен был привыкнуть к боли, но сдерживать крики в агонии было невозможно, пока его кости ломались на части и меняли свою форму, предавая его телу иной вид. Казалось, что его кожа кипела, плавилась и изменялась, растягиваясь по новым частям тела пока ему не начинало чудиться, что она вот-вот треснет от давления. Его челюсть горела и трещала, удлиняясь, и он ощущал вкус крови, когда острые зубы прорезались через десна. Все это время он кричал, кричал и кричал, пока эти крики не превратились в завывания, а затем в скулеж. После этого, волк захватил его. Часть Ремуса, что была подавляющей и _человеческой_ забилась на задворки его сознания, прячась от монстра, что бушевал в пределах своей новой клетки.

***

Он очнулся, осознавая, что лежит на потрескавшемся деревянном полу, прислонившись спиной к шкафу. Ремус открыл глаза и попытался двинуться. Каждый дюйм его тела яростно запротестовал, а руки мальчишки были теплыми и скользкими от крови и пота. Ремус приподнял себя в полусидячее положение, а потом посмотрел вниз, чувствуя, как замерло сердце. Эта ночь не была хорошей. Его грудь, руки и ноги были все истерзаны и перепачканы в крови. Волку не понравилась его новая клетка. Оглядывая комнату, Ремус почувствовал тошноту, подкатывающую к горлу. Ему было тяжело от устроенного беспорядка. Одеяло гриффиндорского красного цвета валялось на полу, изорванное в клочья. Каждый предмет мебели был исцарапан и искусан, шатающийся стул, на котором он стоял вчера вечером был поломан в щепки, что сейчас лежали на полу. Все было измазано в крови, на некоторых стенах виднелись следы мочи, которой волк пометил свою новую территорию, несмотря на недовольство новой обстановкой. Это было ужасно и унизительно. Он не хотел, чтобы мадам Помфри пришла и увидела, что он натворил с домиком, который они ему предоставили. С трудом поднявшись на колени, Ремус попытался немного поправить мебель. Он схватил разорванные остатки одеяла и постарался оттереть самые заметные пятна крови, однако у Ремуса вышло только размазать их. Он никак не смог бы дотянуться до своей одежды и почувствовал, как слезы разочарования и унижения наполнили его глаза, а затем потекли по щекам, когда он услышал шаги, поднимающиеся по лестнице. — Великий Мэрлин! — мадам Помфри, кажется, застыла, не находя слов, когда она открыла дверь в комнату. Ремус видел, как её взгляд скользил по пятнам крови и поломанной мебели, останавливаясь в конце концов на нем, сидящем в клочьях от одеяла, плачущим и обнаженным. — Простите, простите меня, — всхлипнул он. — Я не хотел делать этого. — Ох, Ремус, — она опустилась на колени рядом с ним, а затем осторожно коснулась руками крев его ран. — Конечно нет, дорогой. Никому нет никакого дела до этого дома. Я просто беспокоюсь о тебе. Мне не доводилось видеть такие серьезные травмы у кого-то настолько юного. Затем ее палочка оказалась там, начала осторожно касаться царапин и синяков, и кровь немного остановилась, а раны начали заживать. — Я бы хотела спросить тебя, происходит ли такое всегда, но насколько я могу судить по твоим шрамам, ответ мне не понравится. — Не всегда, — сказал Ремус, шмыгая носом и чувствуя сильнейшую боль. Ему было удивительно от того, что она осмелилась прикоснуться к нему, а не отшатнулась от вида его уродливого тела и кровоточащих ран. — В-волку не понравился дом. Но он привыкнет к нму. Иногда все ещё хуже, чем сейчас. Он чувствовал себя смущенным и незащищенным, когда ее палочка опустилась ниже к кровоточащим укусам на его животе. — Я… не смог достать м-мою одежду. — Ремус указал на стопку сверху шкафа. — Умный мальчик. Молодец, что положил её туда. Акцио, одежда, — мадам Помфри улыбнулась ему. Она поймала призванную одежду и осторожно помогла ему встать, а затем укутала его в мантию для выхода наружу, чтобы защитить его тело. — Думаю, пока что этого достаточно. Никого не должно быть вокруг в ближайшее время. Сейчас ещё слишком рано. Вдвоем, пошатываясь, они двинулись по туннелю. Всем своим весом Ремус навалился на медсестру. Немного спотыкаясь, они как можно быстрее пробрались по траве к школе и больничному крылу. Потом, после вихря успокаивающих слов, теплой воды, зелий и негромко сказанных заклинаний, Ремус обнаружил, что лежит в кровати в стороне от основной палаты. Он чувствовал себя так тепло и безопасно, как никогда раньше. Сквозь пелену болеутоляющих зелий мальчик смутно представлял себе, что было бы, если бы его мама была жива во время его превращений. Одно из зелий, кажется, было усыпляющими, потому что Ремус почувствовал, как потяжелели его веки, а он самовольно погрузился обратно в темноту.