Венера

Закрой глаза, дыши. Чувствуешь? Я называю это систематической смертью.

 — Видел Тяня? Хэ Чэн ставит перед собой чистую пепельницу и тушит в ней сигарету. Достает новую из пачки и прикуривает.  — Видел. Мужчина заинтересовано вглядывается. Перекладывает одну ногу на другую. Так привычно и свойственно разминает уставшие плечи. А Шэ Ли, кажется, прямо сейчас готов провалиться под сырую землю. Чэновские жесты опьяняют, принуждают впасть во внутреннюю кому. Под ногами вата, которая исчезнет в любую секунду, и Змей полетит в самое глубокое дно. Хотя куда еще глубже.  — Ну, и? Его укоризненный тон будоражит кровь. Из-за чего становится жутко, по телу пробегает колющая дрожь.  — Что ты, блять, хочешь от меня услышать? — сквозь зубы. Змей поворачивается к нему спиной и жмурит глаза. Присутствие человека, которым он поглощается с неимоверной скоростью, выдерживать слишком трудно. Нервы разбиваются фарфором к черту. Они давно иссякли, еще в самый первый день их встречи.  — Всё, Ли, — хорошо слышимая затяжка и тихий выдох.  — Если так интересно что с ним, то сам поднимай свой зад и узнавай у него. Нехуй меня в свои братские ссоры впутывать, — закусывает язык, потому что знает — именно с ним нельзя оступаться в своих выражениях. И права у него такого нет. Чэн лично отнял. Убивающее молчание. Тянущее за собой все разбежавшиеся мысли.  — Ко мне, — чистый приказ. Змей тяжело сглатывает. Хэ Чэн слышит этот глоток и расплывается в жуткой улыбке. Плотнее затягивается сигаретой, так по победному усмехается. А в голове Ли скверный мат и молитвы из суеверных надежд. Продолжает гордо стоять. Продолжает больнее закусывать свой болтливый язык. Прекрасно понимает, что ждет его. Осознает — будет больно, не только физически.  — Ты знаешь, я никогда не повторяю по два раза. Знает. Он, блять, знает. Поэтому стоит. Стоит и проваливается, утопает в его глухом голосе. Чэн подрывается с места, Змей замечает это, но не двигается, просто вздрагивает и интуитивно разворачивается. Лопатки врезаются в холодную стену, после чего разрываются от дикого хруста. Рука ложится на его горло и сжимает до головокружения. Бездонные глаза смотрят в упор. Подавляют своей чернотой и нереальной тяжестью. Змей зависает в этой мертвой хватке. Не смеет отвернуться. Тихо простанывает. Как раненный пёс поджимает губы и скулит от диких ударов сердца. Хэ наклоняется ближе. Вдыхает быстро полюбившийся запах ярости и страха. Ведет кончиком носа по разгоряченной ключице. Останавливается.  — Пил? — четкий вопрос.  — Пил, — четкий ответ.  — Много?  — Как всегда, — ёрничает.  — Забыл наш уговор? — продолжает вести носом по коже.  — Какой из? — вновь скользит по розжигу.  — Не вынуждай напоминать тебе, — кусает за шею. Ли шумно выдыхает. Сладостное предвкушение закапывало гордость все глубже и глубже. Он дернулся и вывернулся из-под чужих рук.  — Да, вспомнил, — тараторит, — не приходить к тебе пьяным, — отступает на два шага назад. Мужчина облокачивается на спинку кожаного дивана. Зачёсывает упавшие пряди назад и опускает указательный палец вниз. В глазах Змея огонь, который мечтает сжечь Чэна, не оставляя пепла. В глазах Змея ярость, которая путается с реальностью и предстоящим унижениям. И Ли клянётся себе — это в последний раз. В последний, мать его, раз. Медленно опускается на одно колено. Еще медленнее подставляет второе. А вместе с ним опускается его самолюбие, достоинство и вера на спасение.  — Прости, — почти про себя.  — Не слышу.  — Прости, — устало, злостно, раздраженно.  — Мои люди будут ждать тебя в девять, — указывает головой, —проваливай.

POV Мо Гуань Шань

Воняет. Чертовски пасет перегаром. Я переворачиваюсь в другую сторону и ощущаю под своей головой мокрое пятно от пропитанной потом подушки. Противный запах все сильнее разрастается и проникает в мои ноздри. Из-за чего я зарываюсь в белую ткань и ёжусь. Глаза разлепляются сами. И первое, что я вижу — спящее тяневское лицо. Одеяло накрывает половину его тела. Непослушная челка небрежно упала на тонкие брови. Яркие ресницы спутались, отражая своим мутным глянцем. Кожа стала бледнее, на вид еще глаже и мягче. Я протягиваю свою руку ближе к этому ненастоящему видению. А когда чувствую опаляющее дыхание на своих пальцах, резко отдергиваю. Невозможно. Нет. Подскакиваю. В эту же минуту голова взрывается адской болью, что проходит сквозь все тело, доходя до самых костей. Шиплю и тру виски. Неосознанно даю себе пощечину, еще раз смотрю на Тяня. Этого. Просто. Не. Может. Быть. Оглядываюсь по сторонам. Вокруг какой-то дурман и полнейший хаос. Духота и смешанные едкие запахи. Только сейчас замечаю, что на мне, блять, нет одежды. Она смятой валяется в конце жаркой комнаты. Но что самое страшное — на мне нет трусов. Паника, самая настоящая паника охватывает легкие. Я с трудом вдыхаю и выдыхаю кислород, которого почти не осталось. Через ломку отекших мышц ставлю ступни на пол и, придерживаясь за тумбу, второпях встаю. Спина и все ее составляющие рассыпаются от хруста и тягучих, неприятных ощущений. Мой разум кипит, бурлит мыслями, но память не воспроизводит ничего того, что я сейчас так отчаянно пытаюсь восстановить в картинках. Признаю, да, мне страшно. И я отказываюсь продолжать вдыхать эти отвратительные запахи, стараться что-то вспомнить. Я просто хочу уйти. Быстро надеваю боксеры, сверху потрепанные штаны. На ходу хватаю толстовку и, словно мышь, тихонько открываю дверь. Но даже за ней не оказалось свежести. Теперь к перегару прибавились нотки блевотни. Еще пара секунд и меня стошнит, хотя вчера я не выпил так много. Даже ванная не оказывается положительным местом для переведения духа. В глубоком джакузи спит полу-голая баба. Ее черное платье настолько задралось, что я смог разглядеть спутанный комок волос из-под стринг. Какая мерзость. Отворачиваюсь и наклоняю голову в раковину. Подставляюсь под холодные струи воды и дышу. Стараюсь дышать. На пятый глоток недовоздуха рвота подошла слишком близко к глотке. На глазах выступили слезы. Машинально подорвался к унитазу и меня начало рвать, корежить и убивать изнутри. Жмурю глаза и кашляю, кашляю какими-то красными сгустками. Опираюсь на стульчак, противная жидкость вновь начала выходить наружу. Блять. Больно. Словно тысячу гвоздей вбили в мое горло, не давая шанса сделать хотя бы маленький глоток воздуха. Вставать. Надо вставать. Выстрел под сердце. В самой эпицентр боли. На кривых ногах поднимаюсь и смотрю в зеркало. Это не я. В жизни не поверю. Шея покрыта красными засосами и посиневшими укусами. Под глазами не мешки, а черные, как ночь, пятна. Вода капает с моих волос на обсохшие губы. Нервно слизываю их. Умываюсь и кидаю взгляд на бабу. Не удержался — харкнул ей на задранную юбку. Моя горькая слюна, смешенная с кровью, медленно скатилась вниз и потекла по белому кафелю. Чужое тело что-то простонало, перевернулось на другой бок и начало задыхаться от собственной желчи.  — Воды… — кряхтит закрытыми глазами. Не знаю, что мною движет, подступающая к сосудам истерика или обычное отвращение.  — На, — последний раз плюю в лицо, — попей, — выхожу из ванной. Где. Взять. Воздух. Оледеневшие пальцы толкают тяжелую дверь. Она резко открывается и бьется дверной ручкой о бетонную подъездную стену. Подкосившиеся ноги несутся вниз по всем ступеням, перескакивая каждую третью. И все мешается. Крутится. Вертится. Сердце взрывается в груди, просится наружу. Кричит: «сожги меня!». Но я жмурю глаза, хватаюсь за перила и продолжаю бежать. Кусающая боль не дает дальше ступить шагу. Оборачиваюсь. На той же стенке горит табло — пятый этаж. Пятый этаж моей систематической смерти. Теперь я отрицаю во всей своей человечности человека. Самое настоящее животное. Внутренний зверь отчаянно стонет, не переваривает съеденные сырые куски своей оплошности, черного проступка. Меня вновь выворачивает. Выблевываю пустые, водяные, красные комки. Брызги летят и марают мою одежду. Чертовски скверный запах оставляет отпечаток изнеможенной дрожи. Она проходит от шеи до колен. Ярость и в тоже время дикая усталость размазываются по стенкам черепной коробки. В тысячный раз выдыхаю. В миллионный раз падаю и вновь встаю. Подо мной обрыв из ядовитого плюща, жгучей крапивы. Кубарем лечу в бездну. Собирая по пути все ступени, ударяюсь и без того болевшей поясницей, головой, плечами. Моя окаменевшая туша скатывается и замирает. Глаза сквозь искры разлепляются, а очередное табло горит уже не красным. Освещает тьму зеленым. Облегченно выдыхаю и читаю победное слово «выход».

***

Щелчок зажигалки. Кончик сигареты загорается приятным для глаза цветом. Легкие наконец-то вкушают долгожданную отраву. А я медленно протягиваю усталые ноги вперед и наслаждаюсь клубившимся дымом. Из обеих ноздрей маленькими струйками сочится кровь. Нежно перебегает на губы и собирается в ямочке подбородка. Я облизываю верхнюю губу и чувствую привкус теплого железа. Почти захлебываюсь приторностью. Давно я так по ступеням не летал. Сигарета пропиталась влагой родной крови. И единственная мысль, что так противно мечется в остывшем разуме, — да, больно, но я сам подписался на это, а значит — дальше хуже. Под серым небом все обыденно. Люди равномерной волной проплывают где-то вне зоны видимости. Совсем не обращаю внимание на то, как они искоса поглядывают сквозь потрепанный вид моей персоны. Не знаю, что их привлекает больше. Засохшая грязь на кедах или измазанное в той же мути лицо. Прикрываю подрагивающие веки и сдавленно выдыхаю паром. Холод залез под кожу, обволок кости и крепко прижался к ним, от чего неосознанно поёжился на месте, сильнее кутаясь в любимую толстовку. Медленно повернул голову и встретился с рекламой. На стеклянной стороне остановки большими черными буквами кричал лозунг о новом кофе. Да, он бы сейчас был кстати. Горячий, без сахара, со всеми точными пропорциями. Почему-то улыбнулся своим желаниям. Пора. Пора с головой окунуться в прошлое, которое я так старался забыть. Пора уже принять тот факт, что я не могу жить иной жизнью, что не могу находиться в вечном состоянии сна. Пора успокоиться и поддаться внутренним инстинктам, а они действительно тянут меня туда, на волю, к которой я привык, которой я дышу. И этот железный запах крови — мое вечное клеймо, вечный отпечаток моей сущности, роли, игры. Да. Я родился в этом дерьме. В нем мне и подохнуть. Подохнуть без дальнейших ритуалов похорон, гроба, слез. Просто кремироваться самому. И разучиться чувствовать. Три громких сигнала. Ржавый автобус остановился у моих ног. Сгибаюсь пополам, отталкиваюсь, будто отлепляюсь от своего сидалища и переступаю порог салона. Внутри тишина, одна лишь бабушка в немом молчании пожевывает старую челюсть и сопит в себя носом. Проползаю мимо нее, сажусь где-то в середине. Прижимаю горячий лоб к холодному окну и закрываю красные от усталости глаза. До сих пор тошнит. Желудок изнывает от одной лишь мысли о еде. Во рту пустыня, а в голове пропавшая каша. Дышу через «не могу». Осторожно кладу ладонь на живот, поднимаю выше к ребрам, к сердцу. Скулю и мысленно зализываю собственные раны, как брошенный, истерзанный пес. И мне смешно, до новой боли в пояснице. И мне противно, до выхода изжоги. И мне, блять, страшно, до только что подступивших «не моих» слез. И мне уже, наверное, не успеть спастись, до полного съезда крыши. Жду и думаю, когда же придет весна. Когда наконец деревья покроются зелено-розовым шелком. Когда дождь прекратит плакать на голову и когда же под всем живым, что есть во мне, распустятся почки свободы, легкости, простоты, но впереди зима: голодная, черствая, жестокая. И когда же я выброшу проклятое имя — Хэ Тянь. Нет представлений о том, что было ночью. Лишь глупые, не подтвержденные догадки. Произносить их слишком страшно, слишком тяжело. Все слова на ветер. Столько раз обещал его убить, но в итоге он переворачивает с ног на голову мои действия против меня и делает это сам. Медленно, хитро, осторожно подползает не физически, а морально. Словно заранее знал, как бить, куда. Ножницами отрезает мои нити, что привязаны крепкими узлами к космосу, и удовлетворительно впитывает в себя мои силы. Ты, Тянь, такой грязный, испорченный, прогнивший. Такой оскверненный и такой пугающий, что порой задумываюсь о твоем психическом состоянии. Блять, мы так с тобой похожи, тварь. И меня так это бесит. Открываю сухие глаза, а перед ними пустота, лишь белая, освещенная космическими звездами рука тянется ко мне, протягивает свои тонкие, грубые пальцы. Хочу. Хочу коснуться ее. Почувствовать этим касанием привычный холод. И когда я почти дотягиваюсь до нее, удар грома оглушает, заставляет по настоящему проснуться.  — Конечная! — водитель открывает двери автобуса. Я дома. Самый край города встречает опасным запахом. Тесный, но до жути привычный район дает шанс глубоко вдохнуть отсыревшего воздуха. Наступаю ногами в лужу и поднимаю взгляд в небо. Дождь не смолкает. Его капли бегут по крышам низких, трёхэтажных домов, скатываются по трубам и выходят вперемешку с грязью. Тихо. Здесь очень тихо. Молчание не разрывает душу, а наоборот отепляет ее, греет этой дикой неправильностью. Правда, в этом месте все неправильно, тесно, однообразно, но всегда свободно. Иду вперед, не помня дороги. Машинально проношу себя через этот хаос, через одинаковых людей. Все типично. Все знакомо. Ничего не меняется: разруха, вонь, серость. У тяжелых железных дверей два парня играют в карты, положив их под картонную коробку, дабы скрыть от дождя. По мелким крышам несутся рванные ботинки, прыгают и орут благим матом. В разбитых, запачканных окнах виднеются разворованные магазинные стеллажи. А возле заброшенных баков мусора лают голодные, исхудалые собаки. Давно я здесь не был. Очень давно. Лицо неприятно ссохлось. Подхожу к перекошенной бочке, в которой набралось слишком много воды, и, набрав в руки водянистой грязи, смываю с себя остатки крови. Последний вдох. Последний выдох. Зажимаю между зубов сигарету. Чешу выбритый затылок и, хмурясь, прикуриваю.  — Шань? Это ты? — чей-то неуверенный голос.  — Я, — подхожу ближе, — откроешь? — указываю головой на наружную дверь, что ведет во внутрь кирпичного здания.  — Конечно, брат, о чем речь. Рад тебя видеть, — жмет мою руку. Киваю и выбрасываю бычок на промокший асфальт. Темно. Только одна лампадка освещает этот замурованный со всех сторон бункер. Пыльный пол и голые стены напоминают мне отжившие себя моменты. И, кажется, именно в этом месте никогда и ничего не поменяется. Даже война не поможет. Даже конец света. Дверь с грохотом закрывается и все взгляды устремляются на меня. Перешептывания, тихие вопросы, заданные друг другу. Идиоты. Думают, что я не слышу. Не к вам пришел, не парьтесь. Для сводки бегло всех осматриваю. Есть новички, их стало больше, чем стариков. Один из таких очень едко проедает меня своими янтарными глазами. А после отворачивается с каменным лицом, продолжая беседовать с кем-то у входа. Слышу прыжок, и на моей спине моментально оказывается чужое тело.  — Какие люди! Не верю, ты вернулся?! Зен давит всем своим весом на мою поясницу, из-за чего я шиплю, прогибаюсь и скидываю его с себя в перед. Парень перекатывается и встает на ноги, блистая серой щетиной на голове и широкой улыбкой.  — В рот ебал тебя, больно, — растираю ладонью побеспокоенное место.  — Да, я сначала сомневался, но сейчас уверен — точно мой Шань! — весело смеется.  — Не твой, а… Не успеваю процедить. Ледяная рука ложится на мое плечо, а глубокий голос перебивает мою фразу.  — Наш. Оборачиваюсь, хотя особого смысла в этом и не было. Все до предельности ясно.  — Еще собакой меня назови, — веду плечом и освобождаюсь от касания Змея.  — Надо будет — назову, — сквозь шепот, в самое ухо, по телу пробегают мурашки, — пошли, — идет к соседней стене, — а всем остальным, — останавливается, — не трогать его, запрещаю даже разговаривать. Не знаю, можно ли это назвать кабинетом, но комната, в которую мы вошли, больше напоминает карцер, только более современный. Змей обходит маленький стол и усаживается на разодранный по всем швам замшевый диван. Кивком приглашает сесть на против в не менее хуевое кресло.  — К чему такие запреты? — спрашиваю, падая задницей и зажимая во рту сигарету, — блять, — забыл про болевшие органы, — мебель бы хоть поменял.  — Ты о парнях? — тоже закуривает.  — Да. Кстати, заметил, что появилось много новых лиц. Тот русый пацан, что стоял у внутреннего входа, кто он? — давлюсь дымом, последние слова практически сглатываю.  — Ты вернулся, да, но не в наши ряды, чтобы продолжать колебать прошлое. Ты вернулся, чтобы помочь мне, как ты там сказал? Углубить меня в дерьмо еще больше? Кажется, так. Поэтому не привлекай лишнего внимания. Все должно остаться в стенах этой душной комнаты, — с интересом смотрит на меня светящимся желтым огнем, — а парень, — отклоняется на спинку дивана, — Чжань. Нашел его недели три назад. Вы с ним чем-то похожи.  — Чем же?  — Может, молчаливостью… — пауза, — или огромным желанием кого-нибудь убить, — улыбается и наблюдает за реакцией. Но я не подаю виду, что правда чистой воды меня как-то затронула. Стараюсь не задавать лишних вопросов. Скорее всего по привычке слушаю немые речи из уст змеи и держу контроль над разбушевавшимися эмоциями.  — Где взял столько людей?  — Этот год выдался тяжелым. Очень, — задумывается и добавляет, — очень много потерь. Но моей вины в этом нет.  — Как и всегда.  — Как и всегда, — повторяет с иронией, — никого я не брал, они сами сюда шли. Такой тупой и густой толпой. Может, от безысходности, а, может, кто-то подтолкнул.  — И этот кто-то — ты.  — Говорю же, что не брал, — пожимает плечами, — всего лишь направил, — гадко ржет, — скажи мне, Шань, тебе когда-нибудь приходилось жертвовать? — тембр голоса сменился на более хриплый и жесткий.  — Смотря чем.  — К примеру, всем.  — Да, но не по своей воле, — ответил, абсолютно не задумываясь.  — Хорошо, значит, разговор пойдет быстрее, — слегка ерзает на месте и пододвигается ближе, — в прошлый раз ты напомнил мне о моем обещании, мы клялись на равных, что никогда не произнесем его вслух, — Змей задирает рукав облегающей черной футболки, — это тому доказательство. Я подошел к самому обрыву. Встал на пропитанные ядом шипы, должен был быть готов к этому, но сейчас внутри царит буря каких-то липовых надежд, что, может, и в правду, время возможно остановить. Перевернуть. Изменить. Нет. Давно уже поздно. Встряхиваю локтем и тоже поднимаю рукав, оголяя левое плечо. Вот оно. Наше общее пожизненное клеймо, которое мы сами приписали себе и сами давимся им. Два одинаковых шрама, что тянутся от ключиц и заканчиваются на сгибах. Они красные, словно только что сделанные, словно только что вырезанные на нашей плоти. И мы не смотрим на них, мы смотрим друг другу в глаза. И читаем в них по буквам обещание. Нет, оно было дано не только Змеем. Оно было дано высшей дьявольской сущностью. Дано судьбой. Опускаем одежду и погружаемся в громовое молчание.  — Я знаю. Нет. Я уверен, что терзаемся клятва поможет мне и тебе в этом перепутанном деле… — шепчет, — да и вообще во всем.  — Понял, — шепчу в ответ, — тогда последний вопрос, — поднимаю на него стеклянные глаза, — ты мне доверяешь?  — Доверяю ли я тебе? — крутит и рассматривает почти дотлевшую сигарету, равнодушно вздыхает, — знаешь, мы с тобой слишком крепко повязаны, а если тонуть, то вместе. Такого ответа мне было достаточно. Достаточно, чтобы без страха переступить линию алого пламени и с гордо поднятой головой ждать любого исхода. Даже если эта осень станет для меня последней, я все равно буду стоять и верить — так должно быть, все к лучшему.  — Пока я не хочу рассказывать тебе ситуацию от корки до корки. Ты додумаешься до обстоятельств сам с течением времени. Единственное, что тебе важно знать сейчас — через два часа в центр города прибудет один очень влиятельный и известный мужчина.  — Чэн? — перебиваю.  — Сплюнь, — усмехается.  — Не суеверный.  — Всего лишь наркобарон. Нам нужно перехватить его и привезти уже, да, Чэну, точнее его людям, — цыкает, — его высочество никогда не падет так низко, чтобы самому выполнять задания, — кашляет, — он их только завершает, без этого никак.  — А он та еще падаль, — пытаюсь шутить.  — Да, — его лицо мутнеет, — знал бы ты, насколько он падаль.  — Думаю процентов на восемьдесят, — перекидываю ногу на ногу и отклоняюсь назад.  — Если учесть стоимость золотых часов и костюма, — берется насмешливо за подбородок, — выходят все девяноста, хотя, плюс столько говна за его спиной, поэтому остановимся на сотке. Наш расслабленный смех немного отпускает ситуацию. Не переживай, Змей, до меня еще в прошлый раз дошло, что ты теперь не сам под собой, а под главой Хэ. В этом и заключается все дерьмо? Спрашивать в лоб не буду. Не дурак. Останусь в стороне наблюдать, а там, гляди, весь пазл сложится.  — Хорошо, но какая выгода от этого задания тебе?  — В том то и дело, что никакой, — между указательным и средним пальцами зажата очередная сигарета, — вспомни, какой вопрос я тебе задал в самом начале. Выдыхаю. Пот окатил с головы до ног. Душно, чертовски душно и хочется пить. Обжигаюсь одной лишь мыслью о прохладной газировке или обыкновенном льде. Мне жаль, правда жаль, Ли, что именно такой человек, как ты, умудрился попасть в безвыходный лабиринт. Неужели ты и вправду готов отдать все, но получить взамен ничего? Кажется, Змей силой мысли читает этот вопрос.  — С самого начала я думал, что Чэн — путь. Мой путь, но сейчас, спустя такое незначительно время, я понял –не он, а я его путь. Только в ином смысле. В иных целях, — зарывается ладонью в волосы, — в самых грязных и отвратительных. Знаешь, деньги пиздец меняют людей, но нас, — раскидывает руки, имея в виду всех находившихся в здании, — почему-то нет. Мы все здесь не по своей вине, а по воле судьбы. Тут никому не интересно, сколько заплатят за новое дело. И ты прекрасно это понимаешь, ведь сам такой же. Все мы такие. Он прав. Как и всегда. Просто во всем прав.  — Но Чэн, — сглатывает имя, — он другой. Я не встречал еще таких людей. Жалею, что не встречал. Может, тогда было бы все проще, — вытирает вспотевший лоб, — делал много попыток подобраться к нему. И знаешь, что я понял. До него невозможно достучаться внешне. Поэтому попробую достучаться изнутри.  — О чем ты говоришь? — насторожительно.  — Как раз о том, о чем ты сейчас подумал. Не тупи. Семья для него важнее, я сразу это просек, когда он пару недель назад мне мозги пилил, чтобы я его Тянюшку пальцем не смел трогать, — выдохнул, — Прилизаться к Тяню гораздо проще, чем к Чэну. Поэтому копать яму будем через младшего брата. Мне даже сказать нечего. С одной стороны это довольно выгодно и для меня, наконец воткну нож в спину этой твари, а с другой, слишком рисково. Для нас обоих рисково. И как мы умудрились попасть в сети такой отвратительной семейки — непонятно. Лишь одно знаю точно — я пойду за Ли, чтобы он не предложил, пойду и окунусь с головой в самый омут.  — И какие шаги ты пока сделал?  — Навязал ему Цзяня. Ну и покурил.  — Че?  — Покурил с ним, говорю, — раздраженно, — взял и покурил.  — Но ты же не…  — Да знаю я, знаю, — перебивает меня, — но вышло довольно-таки эффектно. По тяневской роже прочитал дикое удивление. Пусть пока считает, что за врага я его не держу. Это уже нехилый такой скачок из одной точки в другую.  — Ты не перестаешь меня удивлять, Змей, — смеюсь в кулак.  — Ладно. Сейчас отдохни, вижу, что Тянь тебя знатно помотал, — мое сердце прошибает три удара в секунду, — а после поедем в центр. Что делать — расскажу по ходу, поймешь. Тебе не привыкать, — выкидывает бычок на вздувшийся паркет, — кстати, да, красивые засосы, — как-то слишком серьезно.  — С чего ты взял, что это Тянь? — стараюсь придать голосу сдержанный тон, но по-моему все тщетно. Змей игнорирует мой раздраженный вопрос. Просто встает, подходит ближе. Дает мне щелбан и указывает головой на диван, сам же покидает комнату. Я остаюсь один в кромешной тьме, в тихом припадке тру покрасневший лоб и с разъедающими мыслями опускаю веки.

***

Больше двух часов мы стоим за панельными домами и выжидаем. Прошел знатный ливень вперемешку с грозой, поэтому лужи и та сама грязь встречались на каждом шагу. Вены на руках набухли, посинели. Пальцы ног окоченели. Мои спортивные штаны давно превратились в обмякший кусок противной ткани, из-за чего ныть смысла особого не видел. А вот Чжань не унимался, шипел и ругался на природу, что послала нам небесную истерику.  — Тихо, — шикнул Змей, когда изо угла послышались голоса, — на счет три выходим, — дает четкую установку. Я в красочном коктейле ада. А мозг ведет себя без тормозов. Вспышка воспоминаний мешается с ожиданием давно забытого чувства. Отступать некуда. Входов и выходов больше нет, а двери намертво закупорены тысячами замками. Страх выветрился в подсознательную форточку свободы, но я со злостью закрыл ее, чтобы не соблазняться светом. Шагаю вперед. В самую темноту. Проваливаюсь в самое болото боли. Мне больше не страшно. Я пустой. Рука сама ложится на сердце. Здесь пустой. Тут мое место. В этом дне. Я там, где меня не найти. И сам не хочу, чтобы меня искали. Хватит играть в прятки с самим собой.  — Один, — шипит Змей. Плотнее сжимаю костет в кулаке. До крови прикусываю губы.  — Два. Сплевываю на асфальт подступившую желчь. Выдыхаю паром.  — Три. Мы срываемся с места и наши ноги сами несут нас к цели. Тот самый наркобарон вальяжно переваливается. Его цепные псы идут впереди, но выглядят, как неподвижные скалы: высокие, массивные, грубые на лицо. При виде нас останавливаются, хватают серебристые травматы и уверенными руками целятся. Глаза не фокусируются. Туман и подкожная боль заставляют разозлиться. В груди горчит, будто дыма наглотался. Такого липкого и твердого, как поваренная соль. Сердце пропускает три жгучих удара. Цежу в себя и оборачиваюсь. Выстрел. Первый. Подмечаю — все целы. Над ухом расползаются стоны. Не знаю, кому они принадлежат, но кто-то кого-то уже уложил. Поэтому больше не оборачиваюсь. Не совершаю такой грубейшей ошибки, как раньше. В два шага оказываюсь рядом с черным мужчиной и без задней мысли завожу руку, в которой сжал до влажных мозолей костет, вбиваю квадратную челюсть. Дикий хруст расползается эхом, а чужие капли крови брызгают и пачкают мое лицо. Черт. Слабо. Всего лишь три секунды на то, чтобы добить, пока он не пришел в себя. Всего лишь одна секунда, чтобы успеть прикрыть свой зад, но, блять, не успеваю. Тяжелые руки разворачивают меня. Собственное самосохранение спасает — медленно, но уворачиваюсь. Встречаюсь с ножом. Лезвие мажет по моей щеке и окрашивает кожу в перелив алого с бардовым. Нет времени на утрирование, нет времени на приход в себя. Злость обливает жилы кипящим маслом, лавой. Что-то дает мне сил не растеряться, среагировать и ногой вбить колено мужчины. Он сгибается пополам в истошном крике, параллельно принимая новый удар в кадык. Только теперь можно обернуться. Дышу. Пока дышу. Мой первый противник лежит в странной позе, а возле его изрезанного не моей рукой лица валяется немецкий нож. Змей? Ищу его глазами. Вот же поганец. Он спокойно закурил сигарету и облокотился об бетонную стену. По его костяшкам стекает кровь, перед скрещенными ногами лежит полу-мертвая туша. Мы смотрим друг на друга секунд тридцать, не отрываясь. Чувствуем общую отдышку, переводим свое внимание на Чжаня. Он с равнодушным лицом держит за шкирку вырубленного низкорослого человека в очках. Немного пружинит коленками, разминает. Молчит и будто разговаривает с небом.  — Да, на этом и закончим, — Змей подходит ближе к человеческой цели, выдыхает дым, что слегка попадает на Чжаня.  — Фу, — отмахивается, — не на меня, пожалуйста, — еще более равнодушней.  — Так, что у нас тут, — берет подбородок очкарика в руки, — я думал, он посолиднее будет, а такого даже трогать жалко. Они переговариваются, но я их уже не слышу. В моих ушах тихо, глухо. Я смотрю на трупы. Блять, на трупы. И очередная рвота рвется наружу, но я задерживаю дыхание. Сглатываю. Давлюсь. Кашляю. Нет. Мне не противно. Мне абсолютно все равно. Это еще одна душа, которой я замарал руки. Замарал себя всего. Сегодня поставлена точка в незаконченном мною предложении с множеством оборотов и осложнений. Жирная точка. Это конец. Я больше не вернусь туда, откуда пришел. Даже бежать нет смысла.  — Уходим. Не знаю, кто это сказал, но я слушаюсь. Заставляю себя отвернуться и с побледневшим лицом следую за парнями. Смотрю вниз. Впереди плетутся, путаясь в грязи, шнурованные ботинки. Чжань и Змей в четыре руки тащат его все быстрее и быстрее.  — Не укладываемся по времени, — переживает Ли, — пошевеливаемся. Мы шли час. Час в гробовом молчании. Я перестал ощущать и слышать абсолютно все. Мысли разлетелись. Чувства потерялись, остались там, между стенами и трупами. Монотонно убиваюсь тем, что пережил в тысячный раз. Идиот. Я, пиздец, идиот. Нос покалывает, слегка чешется. Пара капель с неба упали на мое замызганное лицо. Неужели вновь дождь. Всего лишь за каких-то десять минут пошел очередной ливень. И всего за каких-то последних десять минут мы дошли. Очкарика сбросили на асфальт.  — Такой тощий, а какой тяжелый, — Ли выгибается в пояснице и потягивается.  — И похуже таскали, — Чжань по привычке пружинит в коленках и сует руки в карманы. Оглядываюсь. Вокруг тишина и пустота. Огромная забетонированная площадь, лишь за высокой решеткой виднеются многоэтажные строения и желтый квартирный свет.  — Где мы? — спрашиваю слишком тихо.  — Мы там, где заканчивается наша работа и там, где начинается наш отдых, — отвечает, продолжая сладко потягиваться, — странно, что никого до сих пор нет. В эту же секунду за краем площади начинают потихоньку выглядывать белые фары, освещая перед собой зеркальный из-за луж путь. Три черных, вылизанных, идеальных мерседеса, что едут ровным строем, один за другим. Змей перестает паясничать. Быстро открывает шкаф и выбирает нужную, подходящую в данный момент эмоциональную маску. И когда находит, сводит брови к переносице, поджимает губы, шевеля челюстью. Перевожу взгляд на остановившиеся машины. С нетерпением наблюдаю за тем, как открывается дверь, а на асфальт встает длинная, худая, рельефная нога. Тик. Так. Тик. Так. В голове раздался стук часов. Не может этого быть…  — Уходи, — шепчет сквозь дрожь Ли, совершенно не смотря на меня.  — Что? — медленно каменею от ступора. Чэн выходит и встает в полный рост. Следом за ним выскакивает помотанный Цзянь И. Чувствую на себе заинтересованный хищный взгляд. Удерживаюсь за момент и плавно вникаю в этот ядерный гипноз. Почему он тут? Какого хера? Это была ловушка?  — Шань, твою мать, уходи! — орет и выводит из транса.  — Что ты несешь? Почему я должен сейчас уйти? Змей, что происходит?! — тоже срываюсь на крик.  — Ты оглох?! Я сказал тебе, Шань, беги, блять! Вали отсюда! — пихает меня в грудь и заслоняет своей спиной. Земля исчезла из-под ног.  — Быстрее, прошу тебя, быстрее, — уже не кричит, а сжигается своими фразами. Только теперь я бегу. Бегу, не оборачиваясь. Проношусь через все барьеры, перепрыгиваю заборы и мусорные баки. Слышу, как несколько ступней преследует меня, поэтому, задыхаясь, продолжаю пролетать мимо незнакомых улиц, остановок, магазинов. Сворачиваю на каждом мелком углу, лишь бы отстать и упасть без сознания от усталости, злости и, кажется, еще не знакомой мне боли.  — Эй! Он сюда побежал! — крикнул грубый голос. Закрыл рот рукой, чтобы не выдать себя громкой отдышкой. Люди, что преследовали меня, прошли прямо над моей головой. Теперь здесь тихо. Считаю в истерике до десяти. Один, два, три… Десять. Убираю ладонь и давлюсь собственным воздухом. В глазах искры, яркие фейерверки. И больно. Просто больно. Одной рукой ухватился за перила, пытаясь встать и уйти из временного убежища, но, не удержав равновесие, упал обратно на плитку этого подъездного подвала. Есть вещи, которые, как бы ты сильно не хотел, исправить невозможно. Иногда, когда я остаюсь совсем один, что случается слишком часто, невольно начинаю задумываться о своей ментальной гибели. То, что я ощущаю изо дня в день гораздо масштабнее, глобальнее. И, наверное, больнее, а в каких-то очень глубоких местах — страшнее. Искренне считаю, что никто и никогда не сможет узнать человека до низов разума. И как бы ты не тянулся к этому, у тебя ничего не выйдет. Просто потому что так загадала вселенная, может, бог. Мы храним в себе очень много информации, которую никогда не выльем наружу. Ведь нет столько мира за окном, сколько в твоей голове. А я все бегу по своим кривым путям. Бегу и не понимаю, когда же наступит конец. Вот. Тот самый. В который я смогу окунуться с головой и больше никогда не возвращаться в реальность. Она слишком сложная, я правда с трудом держусь на ногах. В последнее время я настолько потерялся в этой бездне, что не понимаю, в какую дыру себя засунуть. Благодаря такому исходу, медленно, но верно жгу правду в глазах. Отказываюсь подпускать и воспринимать людей всерьез. Травма? Нет. Не думаю. Скорее отчаянье и разочарование во всем. Иногда я оборачиваюсь назад. Смотрю на себя. Анализирую. И прихожу к ужасным выводам, поступкам. В конечном итоге опускаю руки. Остаётся вопрос. Я уже сломан? Или нет… Опрокинул гудевшую голову назад. Дышать больше нечем. Сознание покинуло меня.