Венера

Правильный диагноз подтвержден — я болен.

POV Мо Гуань Шань

В наушниках орет метал, пятиминутная песня на повторе. Сигарета сжигает уставшее горло, но выкидывать такой сюрприз, найденный абсолютно случайно в кармане куртки, слишком глупо. Поэтому продолжаю жадно поглощать вредные затяжки. Есть такое прекрасное слово — отрава. Она кроется везде. Даже там, где ты ее не ждешь. Хуже всего, когда ею с ног до головы пропитаны люди. Те самые, что вроде бы близко, но все также далеко. Змей тому красивый пример. Посмотришь на него первый раз, подумаешь — простой отброс. Смешно, ведь так оно и есть. Подобных личностей не надо долго изучать, чтобы чем-то описать. Достаточно в глаза взглянуть. В них же и утонуть. Ну, или просто потеряться, как я в свое время. Язык — это правда. Язык — это ложь. У Змея он скверный, ядовитый, порой слишком сложный, но я всегда понимал его. Странная магия. И то самое осознание приходит с течением времени, опыта и никому ненужных обстоятельств. Спасибо, Бешеный. Это интересно, ведь даже глупые люди могут принести тебе какую-то пользу. Но я не судья, и говорить о ком-то в подобном ключе не могу. Залезать в чужие мнения и души — дела нет. Поэтому абстрагируюсь от лишнего мусора — Цзяня. Горячий фильтр обжигает губы, подает сигнал смерти единственного радостного бонуса на сегодня. Щелчком отбрасываю окурок и вынимаю провода из ушей. Начинается геморрой. Будни — дни тяжелые, особенно, если ты работаешь на пол ставки, да еще и на редкостного мудака. Такого прям, как в фильмах. С золотой цепью на шее, расстегнутыми верхними пуговицами, зализанной гелем прической и вставленным серебряным зубом. Сомневаюсь, что он настоящий. Кофе, как и утром, совсем невкусный. Двухпроцентное молоко отдает привкусом недостоявшихся сливок. А вокруг духота. Тишина. Серая палитра сумраков. Посетители словно вымерли. Одним пальцем нажимаю на кнопку «open» в кассе, отпускаю и слушаю однообразный отстукивающий звук. И все на повторе. Кажется, вся жизнь на повторе. Как там Пушкин говорил? Каждый день одно и тоже? Ебать, да я прям гребанный Онегин. Только без лезущих в штаны девушек. Скорее поглощен самим собой, нежели одиночеством. Угнетает атмосфера. Угнетает старая песня, что вертится на подсознании и не дает покоя. Строчки белыми буквами блестят перед глазами и напоминают мне своим смыслом о том, насколько я заблудился. Хотелось бы разобраться в чем конкретно, но, блять, сто раз пытался. Толку, честно, мало. Кажется, теряюсь в этом только больше. Дверь резко открывается, бьется об стену, от чего я отвлекаюсь и неосознанно вздрагиваю. Ван Мэй дышит через раз, его грудная клетка вот вот лопнет, а вместе с ней лопну от смеха и я. Нет, ну, правда. Видок — такое себе. Весь потный, видимо, быстро бежал. Куртка нараспашку, будто и не застегивал. На задней стороне широких брюк капли грязи, а на лице выражение полного конфуза, недоумения и паники. Он бегло осматривает кафе, словно подмечает в последний раз каждую деталь, как перед смертью. Заглянул попрощаться. Если это правда так, со мной лишь, пожалуйста, не надо.  — Мо! — громко кричит он. Мать твою, ну я же рядом, нахуй так орать.  — И вам добрый день, — указываю на его бестактность, о которой мне бы вообще молчать, — что-то случилось?  — Кто-нибудь приходил?! — через тяжкие вдохи и какие-то всхлипы спрашивает, даже не смотря на меня, все так же озаряется по сторонам.  — Вроде нет, — а вот теперь меня начинает это пугать. Если сейчас должны прийти бугаи в черном и требовать бабки, то я уношу ноги. Еще этого говна мне не хватало. Ван Мэй срывается с места и в момент оказывается рядом. Пихает меня в район плеча и встает лицом к кассе. Дрожащими пальцами набирает код и открывает главный отсек с прибылью, которой там никогда не было по сути.  — Где деньги?! — яростно дергает меня за шкирку и орет в лицо.  — Откуда мне знать, я первый день вышел на смену, — не кричу, а отвечаю повышенным тоном.  — Мразь! Еще врать мне осмелился?! Я нахуй убью тебя! Слышишь?! Блять, у него припадок. Отрываю его жирные пальцы от свой униформы и отхожу на два шага назад. Дышу ровно, спокойно стараюсь оценить происходящее.  — Даю тебе пять секунд на то, чтобы деньги вернулись в кассу, иначе ты уволен! Да ебись все конем… Осторожно снимаю полосатый фартук, бело-голубую, заостренную шапку. Отстегиваю бейджик, большим пальцем провожу по стёртому имени «Мо Гуань Шань» и кладу на стол. Несмотря на то, как сильно меня не бесил Ван Мэй, я тут долго проработал, в отличии от других мест. Даже с парнями на кухне подружился. Неплохие ребята, помню, пиво вместе пили. Но держаться за глупые воспоминания — яму рыть. Поэтому уйти сейчас — ничего не стоит.  — Не беспокойтесь, я могу сделать это сам. Смотрю Мэю в глаза. О, да, он кипит от ярости. Это даже вызывает некое наслаждение, какое-то умиротворение, что я ухожу, оставив след, ведь Мэй бесил меня слишком долго и слишком долго мотал мои нервы. Поэтому, считаю, заслужил. Я — наслаждение. Он — член в заднице.  — Всего хорошего, — разворачиваюсь к нему спиной. Блять! Он в секунду оказывается рядом. Заламывает мою руку и хватает за горло. Всем весом давит на меня и прижимает животом к столу. Сухой кашель вырывается из легких.  — Сукин, ты сын. Думаешь, я тебя так просто отпущу?! — шипит прямо в ухо, — не хочешь отдавать деньги? Хорошо. Расплатишься по-другому. Дергаюсь. Стараюсь выбраться, но каждое мое движение увеличивает боль в руке и риск сломать ее. Даже дышать чертовски сложно. Бесит. Бесит до дрожи в ногах. Бесит до потери контроля. Но больше всего раздражает то, что я сейчас действительно бессилен. Но перед кем, блять? Ты уроки дзюдо в детстве посещал? А лучше бы фитнес. Задыхаюсь. Нет. Воздуха предостаточно, просто злость лезет из всех клеток, смешивается с кровью и превращается в настоящее электричество. Я как ошпаренный кипятком бьюсь в конвульсиях, продолжая искать выход из ситуации.  — Давно мечтал об этом, Мо, — наклоняется еще ближе ко мне и кусает мочку уха. Тянет ее на себя, его зубы натыкаются на сережку. Глухой скрежет доходит до меня и выбивает все остатки трезвости.  — Ты совсем ахуел?! — единственное, что смог выдать мой мозг. Дежавю, так это называется? Если да, то именно оно сейчас происходит со мной. Как так вышло, что я второй раз попадаю в подобное дерьмо. Его стертый образ четко встает перед глазами, запах нечеловеческого холода, как и бетонная стена, дыхание, наши бессмысленные речи. Только голоса бархатного не хватает.  — Блять, а я ставил на то, что ты не гей, Ван Мэй. Щелчок зажигалки и шумный выдох никотина. Пиздец. Тишина наступает мгновенно. Я и Мэй пялимся на него, как на восставшего мертвеца. Когда он вошел? Отблеск черных, как сажа, глаз заставляет громко сглотнуть. Легкие, теплых цветов лучи солнца ложатся на его плечи. Полусвет вечера, сочившийся сквозь запачканные стекла, освещает границы рельефного тела. Я смотрю на этого демона и не понимаю, какой сатана послал его на нашу землю. Да. Это похуже бугаев в черном будет.  — Тянь! Это он! — Ван Мэй хватает мой подбородок, из-за чего я начинаю шипеть, — этот ублюдок украл деньги! Они все! Все у него! А вот теперь точно ничего не понимаю. Какие деньги и причем здесь я.  — У него, говоришь? — всматривается в меня и затягивается отравой, — интересно… Мокрые пальцы сжимают мою челюсть. Кусаю Мэя за мизинец, за что получаю хорошую пощёчину. Зато руки свои ссаные распускать больше не будет.  — Мразь! — прижимает меня сильнее к столу. Теперь дышать стало намного труднее. Почти невозможно.  — Решил его убить? Но так ты деньги точно не вернешь… — Тянь растягивает свои фразы, совершено спокойно проговаривает каждое слово, и что самое болезненное и непонятное — не сводит с меня глаз. Ноги словно отрываются от пола. И вот. Я вновь убегаю от него. Куда-то вверх, на тот самый сотый этаж. Бегу, не оглядываясь. А в легких щемит. Теснота, вместо мокроты сплевываю чистые шипы, пропитанные чем-то неправильным. Белым фосфором или ртутью.  — А не пойти ли вам обоим нахуй?!   На последних силах кричу куда-то в пустоту. Куда-то в глухие стены коробочного кафе. Понимаю — никто не услышит. Сейчас они решают куда более важный вопрос.  — Нет. Его я не убью. Наоборот, постараюсь быть максимально нежным. Да, Мо? Ты же любишь нежно? — вновь тянется к моему уху. Мурашки пробегают по всему позвоночнику и застревают в районе плечей. Блять. Сейчас точно стошнит.  — Давай так, Ван Мэй, — Тянь выкидывает бычок на пол, делает шаг вперед, продолжая проедать меня взглядом, — я прощу тебе этот несчастный долг, но при одном условии, — едкая, смазливая, противная улыбка.  — При каком? Я сделаю все, что угодно, — оживился. Хэ сует руку в карман и нащупывает пачку. Достает табачный сверток и одним щелчком прикуривает новую сигарету. Долго, но глубоко затягивается. Сжимает зубы, задерживая в себе дым. Шаг ко мне. Глаза в глаза. Выдох в лицо.  — Трахни рыжего. Молчу. Не шевелюсь. По глубоким глазам пытаюсь прочитать — правда, ложь? И своими обрубленными мыслями цепляюсь за нелепую веру в свое спасение. Я выгляжу жалким. Совершенно проигравшим, но собственная воля не дает себя опускать до этого уровня. Да, они опустили, но не я. Глянцевыми пальцами упираюсь в столешницу и рычу. Задыхаюсь самим же собой. Всеми чувствами, что впитало мое тело за последние десять минут. Это ебучая серая мораль. И тут нет хороших, тут, блять, нет плохих. Мы все одинаковые. Что Мэй, что Тянь. Да даже Шэ Ли и я. Однообразная каша сброда, которая пытается удушить друг друга.  — Мило… Уже похуй, кто конкретно это говорит. Уже все равно, потому что дикий звон в ушах не дает нормально слышать. Писк, гул — ничего более.  — Хочешь, чтобы я тебя спас? Сон? Реальность? Чувствую, как рука Мэя легла на мои рванные джинсы, а теплое дыхание Хэ опалило мочку уха. Дергаюсь телом и открываю зажмуренные глаза. Черт! В его зрачках видна только бездна и цель удушить меня любыми способами. Тянь смотрит. Даже не разглядывает. Просто уставился в самое сердце моих переживаний и наслаждается. Сам же тонет в сочившейся похоти. И по этим же его мертвым эмоциям читаю: «твоя боль — моя истома». Только для него она приторно-сладкая. Только для него она такая желанная. Убивающая. Наклоняется еще ближе. Еще горячее. Еще невозможней. Еще тише шепчет, — Хочешь? Что-то совершенно неправильное заставляет поддаться вперед и прохрипеть в ответ, — Хочу… — сам не понял, на какой вопрос именно ответил. Все происходит в один миг. В одну секунду этого странного промежутка времени. Мэй валится на пол полумертвой тушей, а я интуитивно отпрыгиваю в другой конец кафешной стойки. Дышу через… Нет. Вообще не дышу. Просто смотрю на Мэя, затем на Хэ. Снова на Мэя. И ничего не складывается, не лепится, не осознается. Потому что все становится с каждой секундой больше похоже на картину, которую нарисовал самый пошлый, грязный и извращённый художник.  — Хэ, что ты делаешь?! — орет не голосом, а глоткой. Тянь выкидывает, кажется, не докуренную сигарету на пол. Тушит ее подошвой. Садится на корточки и хватает Мэя за волосы. Пару секунд смотрит, как-то по-своему ведет головой вправо. Подтаскивает чужое испуганное лицо ближе. —Ты за это заплатишь… В ответ Тянь смеется и харкает в район носа Мэя.  — Ага, но точно не телом, как ты предпочитаешь, — встает, — да, чуть не забыл, — облизывает губу и качает головой в мою сторону — мое. Хочется вновь сорваться и убежать. Потому что его слова выстрелом проникают в душу. От чего становится страшно. Страшно до оледенения конечностей. Первый раз я чувствую, как распадаюсь на мельчайшие частицы. Поэтому закрываю глаза и выдыхаю настолько шумно, что внимание Мэя и Тяня сразу переводится на меня.  — Твою мать, — закрываю лицо рукой, — да чтоб вы сдохли. Медленно задыхаюсь. С каждым вдохом воздух все больше и больше застревает в прокуренных легких. Сигарета бы сейчас не помешала. Честер какой нибудь, чтобы наверняка.  — Шань, — спокойно бросает Тянь, не глядя на меня, — сейчас я тебя не отпускаю, а просто даю фору. Запомни, куда бы ты не пошел — я везде тебя найду.  — Пошел ты, — и совсем тихо, почти про себя, добавляю, — придурок. Шаг за шагом ноги ведут меня к кислороду. На холодную улицу. А в голове проносится глупая мечта о банальных вещах: заварить чай, покормить кота, которого я так и не завел из-за маминой аллергии, врубить любимую радиоволну и просто раствориться в горячей ванне. Как сладкая вата, что коснулась слюны, но в моем случае скорее горькая. Это два разных мира. Два разных времени. До и после. Там, за дверью, которая осталась у меня за спиной, совершенно другая реальность. А тут, на этой продрогшей улице все до жути привычное, родное и с детства знакомое. Наверное, я больше никогда не обернусь… Ни на дверь. Ни на пережитое сегодня.

***

Небо подозрительно хрустальное. Кажется, еще пара секунд и я увижу в нем свое отражение. Мы стоим на просторном балконе. Курим сигарету одну за другой. В полной тишине разглядываем новые звезды, а в сердце щемит и как-то совсем тесно. Словно меня запихнули в очень маленькую и душную комнату, в которой так мало места и так много людей. Хочется много всего ему сказать, многое спросить, но мой обсохший язык лишь онемело подталкивает слюну к краю губ и помогает ей выйти наружу. Я вновь поднимаю голову. Медленно закрываю глаза и прислушиваюсь. За стеклянной дверью балкона кричит музыка. Кто-то громко завел машину, а из соседнего окна доносится протяжный стон. И все смешалось в голове, перепуталось до того состояния, когда уже ничего нельзя распутать, вернуть. Выдыхаю и слегка усмехаюсь.  — Что-то не так? — нарушает он тишину. Продолжая слегка посмеиваться, перевожу взгляд на него… Совсем не меняешься, Змей. И это так меня бесит.  — Ты стал очень много врать, — смотрю с прищуром, осторожно наклоняю голову.  — Только если себе, — отворачивается и продолжает разглядывать небо. Мы снова молчим. Вновь курим эти дурацкие сигареты. Наши сигареты. Те, которыми мы пропитались давно. Душа на мгновение перестает рваться и метаться. Она останавливается на месте и дышит. Дышит смесью холодного кислорода с терпким никотином. Качается в разные стороны, наверное, из-за выпитого алкоголя. Иногда переносится вместе с мыслями в другое русло, поэтому чувство невыносимого и внезапного облегчения приходит не сразу.  — Чэн? — тихо спрашиваю я.  — Чэн, — отвечает без задней мысли. И мне не надо объяснять ему, почему я задал именно этот вопрос. Ли все прекрасно понимает. Его новые побои на теле мозолят глаза. След от чужих пальцев на шее и пара царапин на скулах настолько четкие, что можно задуматься о том, стал он уже жертвой сексуального насилия или нет. Он и раньше находился в подобном состоянии двадцать четыре на семь, но то было дело рук ни одного человека. Уверен на все сто процентов, Змей бы никогда не допустил к себе подобного отношения. Интересно, что же происходит в его голове-каше сейчас.  — Скажешь уже, зачем пришел? — давно приевшийся к нему грубый тон, — ты, вроде, никогда не любил подобные места для провождения времени.  — Мило, что ты помнишь, — касаюсь затылка, — самому бы понять… И я не вру. Действительно не вру. Ведь разум с самого начала отказывался идти выручать змеиный зад, но и на попятную пойти не смог. Ебучая замкнутость в решении таких простых, казалось бы, дел. Да я и не пришел бы, низкий поклон Бешеному, который сам дал мне адрес, где искать твой хвост.  — Ли, помнишь, что ты говорил мне, когда я уходил?  — Хм… — прищуривает глаза, — ну, счастья я тебе точно не мог пожелать, на все остальное, что ты собирался делать, мне было похуй. Поэтому, наверное, ничего.  — Придуривайся больше, — шиплю раздраженно в ответ, — я серьезно.  — Я тоже. И вновь тишина. Это осколочное дно, в которое я лечу каждую гребанную секунду нашего молчания. А терпеть это слишком невыносимо. Замахиваюсь и яростно выкидываю сигарету. Полностью разворачиваюсь к нему лицом и нахмуриваю брови.  — Змей, блять, — сквозь зубы.  — Шань, блять, — абсолютно спокойно.  — Мне надоели твои недосказанности. Я знаю, что ты в дерьме.  — Пришел меня спасать? — осторожно переводит взгляд на меня. Саркастично проедаем друг друга изнутри.  — Скорее помочь тебе углубиться в это говно еще больше, — цежу.  — Вот это по нашему, — улыбается. Он тоже разворачивается ко мне всем телом и выжидает кромешную паузу. Лгу ли я тебе? Так вот загляни в мои глаза и пойми, что счетчик давно работает. А если я решил, то не отступлю. Помощь? Какая к черту помощь. Ты сам не хочешь себе помогать, поэтому я тут абсолютно бессилен. Попрошу лишь об одном, Змей, закончи начатое, а я в свою очередь, если надо будет, если попросишь, подтолкну со спины.  — Когда ты уходил, я сказал тебе, что обязательно вернешься и первые твои слова будут «помнишь, ты говорил»… — улыбка сходит с его лица, — но я говорил не только это, — вздыхает и задумывается, будто прокручивает фразу прошлого в голове, — да, — медленно кивает, — странно, я не любитель давать обещания, но, видимо, ты какой-то избранный.  — Нет. Просто решил заняться нигилизмом, пошел по твоим стопам.  — Растешь, — пихает в плечо.  — Надеюсь, сдержишь свое слово. Встает ко мне своей широкой спиной и следует к выходу.  — Рад, что ты возвращаешься, — останавливается, — завтра в шесть, а куда приходить, сам прекрасно знаешь, — продолжает шагать обратно в пандемониум. Дверь балкона хлопает, создавая противный ветер, что в мгновение ерошит мои волосы. А я достаю новую сигарету и думаю о том, что нет ничего в жизни лучше, кроме прошлого, даже если оно когда-то тебя убило. Что-то дергает меня. Я оборачиваюсь.  — Ли, — кричу, — ты забыл, — уже шепотом, — сигареты… Серая макушка скрылась за внутренними шторами.

POV Хэ Тянь

Это все, конечно, весело, но смотреть на сцену зарождавшегося секса дольше пяти минут слишком надоедливо. Поэтому я раздраженно хватаю свою недопитую бутылку пива и встаю с дивана. Разваленными шагами двигаюсь к просторной кухне, оставляя за собой сопливую пару подростков. Краем глаза замечаю на столе штопор, плавным движением беру его в левую руку и начинаю с интересом рассматривать, параллельно облокотившись на барную стойку. Место, в котором сейчас так душно и шумно — квартира моего знакомого, правда, он уже давно спит в забытье в одной из комнат. Не скажу, что дом больше моего, но человеку среднего класса сойдется не по карману. А штопор все же красивый. Я бы такой купил. Это гравировка? Подношу предмет ближе.  — Нравится? Выполз. Секунду молчу, а после равнодушно отвечаю:  — Нет, я бы такое дерьмо даже бесплатно не взял, — бросаю на место.  — Жаль, значит, в подарках я все-таки безвкусен.  — Как и во многом другом, — наконец-то встречаемся взглядами. Змей касается бокала вина губами и делает громкий глоток. Мой брат – та еще гнида, но разукрашивает людей хорошо. На себе, кстати, тоже проверял. Рука тяжелая, массивная, безжалостная. Всегда попадает точно в цель. А такой изысканной работы мне еще не встречалось видеть. Хотелось бы посмотреть, как происходил процесс, и как ты искажался от нечеловеческой боли. Все-таки кровь тебе больше идет.  — Как дела у Чэна? — спрашиваю, чтобы подметить его обдолбленное, помятое состояние. Поджигаю сигарету.  — Хм, — задумывается, — жив, здоров, — усмехается, — ну, почти здоров. Можно? —указывает на пачку. Без слов протягиваю ему горечь. Сомневаюсь, что братец сейчас где-то отлеживается в койке с переломанными ребрами. Хотя поверю, просто вид у тебя сегодня какой-то не обманчивый.  — На твоем месте я бы выбрал себе другого папика, — улыбаюсь в ответ.  — А у меня особого выбора то и не было, к кому под ноги попался, тот и подобрал, — скалит свои зубы и прикусывает губу, — вы с Чэном в подобном схожи, — наблюдает за моей реакцией.  — Ошибаешься… — выдыхаю, — пиздец как ошибаешься.  — Серьезно? — ведет бровью, — поведаешь мне, в чем конкретно? Попсовая музыка оглушала. Смешанный запах различных духов, алкоголя, сигарет и чего-то приторного выводило тело на сдавленное вздрагивание. Я прищурился и залпом опустошил дно бутылки. Не планировал эту неожиданную встречу. И не особо хотел. На все слова Змея мне откровенно похуй, вопрос в другом, с какой целью он пришел в место, где любой третий может накинуться на него и перерезать глотку. Твои косяки — твои косяки. Я не хочу быть впутанным в это. Атмосфера накалилась. Из разных углов доносились собачьи перешептывания. Но Ли даже бровью не повел. Монотонно затянулся и выдохнул дым.  — Спокойно жить ты так и не научился, я так понимаю.  — Скучно… А тут уже понимаю. Скука — это велком ту депрешон. Но я не сопливая баба, поэтому скорее впадаю в амнезию или спячку. Разочаровываешь. В последнее время ты опускаешься в моих глазах все ниже и ниже. Мой братец на тебя так влияет, или… Не успеваю договорить мысль в своей голове. Ступор накрывает с головы до ног. Я, как окаменелый, стою и не верю в то, что это может быть простым совпадением. Нет. Сука. Это, блять, судьба. Рыжий выходит с балкона и хлопает за собой дверью. В ту же секунду на него налетает пьяный пацан.  — Шань, ты где был? Мы тебя обыскались, — мечется из стороны в сторону. Видимо, дурь где-то отыскать уже успел. Твоя работа, Змей? А Шэ Ли действительно стоит и улыбается, производит эмоции развеселившегося человека.  — Я то думал, тебя теперь Чэн спонсирует. А ты просто ради денег привычные дела ведешь. В ответ он со смешком выдыхает и пожимает плечами, типа, ну, да, а чем еще заниматься. Весело же.  — До сих пор привязан к дури? — делаю затяжку.  — Нет. Я перешел на более высокий уровень. Статный. Опасный.  — Неужели Чэн настолько для тебя ужасен?  — А это уже как посмотреть, — продолжает курить. Я же в свою очередь все еще не упускаю с глаз Шаня.  — Да блять, отъебись. От тебя за километр пасет, — отталкивает парня от себя, сводит брови к переносице и брезгливо вытирает руки об джинсы. Какие мы нежные.  — А вот и та самая причина вашей схожести, — Змей вонзается взглядом в Мо. Теперь я тоже смотрю на его лицо, не отрываясь. А он и вовсе меня не замечает. Просто проходит сквозь кальянное облако дыма и двигается в сторону выхода.  — Даже не остановишь? — заинтересованно спрашивает Змей.  — Не вижу смысла, — стараюсь придать голосу как можно больше равнодушия.  — Я бы на твоем месте себе другую собачку не искал, — переворачивает мою же фразу, — поверь, очень верная. Только кусается больно.  — Не сомневаюсь, — отрываю поясницу от барной стойки и следую за рыжим.  — Смотри, если обидишь, — затягивается сигаретой, — укусит не только он. Предупреждаешь меня? Неужели вы так с ним повязаны.  — А я люблю, когда меня кусают. Становится все веселее и веселее. От этого осознания будоражится кровь. Кончики пальцев слегка покалывают. Я столько раз тебя отпускал. Столько раз давал тебе шанс сбежать или банальную фору. Прости, малыш, у меня, к сожалению, не железное терпение. Шань выходит в прихожую и наклоняется вниз, чтобы найти свои ботинки в куче других. Забавно, правильность из тебя так и прет, даже я их не снимал. Черная толстовка мелькает и расплывается у меня перед носом. Я подхожу к рыжему сзади, а когда он выгибается обратно, осторожно шепчу в район уха.  — А я говорил, что найду тебя. Замер. Я почувствовал, как его грудная клетка пропустила жгучий удар. Кулаки сжались, а челюсть напряглась. Вижу — нажал на кнопку самосохранения. Тихо вдыхаю запах его волос. Они отдают шампунем и терпкими сигаретами. Не знаю, как я это понял, но волосы у него стали жестче, чем в прошлый раз. Окрасились в темный перелив оранжевого и медного.  — Что ты хочешь? — старается говорить как можно уверенне, но я настолько удивил его или даже напугал, что холодная дрожь все равно проскальзывает низким тембром.  — Дай-ка подумать, — кладу свою руку ему на плечо и разворачиваю лицом к себе. В глазах немая правда. В глазах все его теперешние желания уничтожить меня. А в моих только сладостная игра, легкость и жажда. Правда, я до сих пор еще не понял, чего именно так жду. И к чему я сейчас так отчаянно тянусь.  — Руку убрал, — Шань ведет плечом и скидывает мою тяжелую ладонь. Этот жест превратился для меня в красный цвет. И я, как оскорбленный бык, налетаю на него. Одним движением прижимаю к стене. Такая редкая, невозможная близость дает мне полностью почувствовать его теплый запах. И теперь мне действительно не хочется его никуда отпускать.  — Никогда не забывай, с кем разговариваешь, — рычу ему в лицо.  — Пошел нахуй. У меня тоже есть свой карт-бланш. После этой фразы Шань сжимает мои руки и пихает мое тело назад. Проскальзывает под локтем и спешит открыть дверь. Мне хватает секунды, чтобы схватить его за шкирку и без какой либо жалости потянуть ворот на себя. Сухой кашель разносится эхом по дому. Рыжий падает на колени и берется за горло. Но я не даю ему разрешения на передышку. Одного удара в спину мне хватило, чтобы он завалился на пол, продолжая сдавленно кашлять. Ничего это тебе не напоминает, а? Например, наш первый день встречи. Я никогда не обращал внимания на цвета, на оттенки. Но сейчас понимаю — невозможно не заметить «такие» глаза. Присматриваюсь. Такое чувство, будто эти самые зрачки видели уже все. Видели смерть, видели боль. Самое ужасное и самое прекрасное. Они впитали в себя грязную жизнь, из-за чего обрели такие невероятные краски. А сейчас он щурится, сквозь подступившую к векам воду пытается понять происходящее. Мой интерес только растет. И скорее всего я уже не смогу его утихомирить. Ну что, Мо Гуань Шань, продолжим? Человек — существо, как по мне, глупое. Воспитать в нем что-то полезное для себя после пятнадцати практически невозможно. Но я все же постараюсь. И начну с обычной хронологии. Рыжий привстает на коленках. Делает глубокий вдох и последний раз кашляет. Дышит через раз, а я, кажется, сейчас окончательно утону в этом ненормальном наслаждении. Поднимаю его за плечи. Веду обмякшее тело за собой. Он вообще осознает, что происходит, или уже вырубился? Дотрагиваться до него равносильно касанию об раскаленный металл. Обжигает. Мурашки волной проходят по телу, отдавая холодом. Все чувства и ощущения обострились в три раза, поэтому каждый новый вдох и выдох я замечал и откладывал в памяти. Толкаю первую попавшуюся дверь и буквально запихиваю в тесную комнату рыжего. Здесь приятно темно. Запах совершенно чистый, значит сегодня до нас сюда еще никто не заходил. Захлопываю дверь, закрываю ее на замок. Теперь музыка стала почти не слышной, глухой, даже заторможенной. Включаю свет в надежде на то, что он, как минимум, желтый, но он загорается тусклыми фиолетово-розовыми цветами. Обстановка подходящая, чтобы продолжить воспитание собаки. Припугну, а дальше видно будет. Не успеваю вернуть свое внимание к Шаню. Разворачиваю голову и встречаюсь с кулаком. Ну что, уже вернулся восвояси? В ушах резкий, пропитанный болью звон. Челюсть на мгновение свело, я дотронулся до нее рукой и с хрустом вправил обратно. Вижу, ты сам не против подольше поиграть. Шань второпях ковыряется с замком. А я просто подхожу ближе и со спины ставлю на дверь руку.  — Ненавижу, — шипит и замирает.  — Продолжим, — беру его за горло и прижимаю к себе, — итак, что же я хочу. Рыжий дергается изо всех сил, но в ответ я просто сильнее сжимаю тонкую шею.  — Знаешь, а ведь это я помог тебе сохранить девственность, — уже по привычке тянусь к его уху.  — Что ты сделал с ним? — тихо кряхтит на последнем издыхании.  — Как же ты заебал дергаться. Два шага назад и Шань летит птицей на белоснежную кровать. Усаживаюсь сверху и поднимаю его руки над головой.  — Так лучше, — черная челка падает на мои глаза, — Ван Мэй прокололся, а его псы теперь подо мной, мне, собственно, все равно, что он будет делать дальше, но работы у тебя, как и у него, больше нет, — наклоняюсь к его лицу. Злой. Агрессивный. Раздавленный. Униженный. Такой разъяренный и такой притягательный. Щеки раскраснелись до ужаса, волосы — сплошной хаос. Сухие губы искусаны и тысячу раз облизаны. Я слышу его внутренний рык, мат и, по-моему, отчаянный стон. Если это и правда он, то я расстроюсь, не хочу, чтобы ты сдавался так быстро.  — У меня к тебе пара вопросов, прежде чем я начну то, что планировал.  — Какое совпадение. У меня к тебе, скотина, тоже, — плюет мне в лицо, но я успеваю увернуться. По хорошему не хочешь, тогда будем так, как я привык. Закрываю наглый рот, сдавливаю пол лица своей большой ладонью. Наклоняюсь, почти касаясь мокрого лба. Всматриваюсь в ошалевшие глаза, не моргая. В бешеном состоянии сжимаю тонкие запястья сильнее и наблюдаю за его искривившимися эмоциями.  — Твой дофенизм мне порядком надоел. Мне не жалко, я повторюсь, но в последний раз. Всегда помни о том, с кем ты разговариваешь и как. Был бы кто на твоем месте другой, я бы уже давно свернул ему башку, так что радуйся, — отпускаю его рот, — я сдержанный, но дальше все зависит только от тебя.  — А меня заебал твой цинизм, — тихо отвечает сквозь отдышку.  — Слушаю твои вопросы и внимаю, — слегка отдаляюсь назад. Шань задерживает дыхание и в комнате становится слишком тихо. Жарко. Душно. Интуитивно хочется открыть окно или опрокинуть на себя ведро ледяной воды, но вместо этого я саркастично наклоняю голову и любуюсь его расширенными зрачками.  — Что ты, блять, такое… Мой осторожный смех заставляет его вздрогнуть.  — Я тот, кто искал себе хорошее развлечение и, кажется, наконец-то нашел. Все вокруг меняется. Воздух. Запахи. Чувства и мысли. Космические нити дергают мои руки, и я медленно заползаю под его футболку. Холодными пальцами притрагиваюсь к разгоряченной коже. Провожу от груди до торса.  — Сука, — рыжий снова дергается, и теперь я спокойно читаю весь тот ужас, что он сейчас испытывает, — я убью тебя… — задыхается, — убью… Ничего не отвечаю. Продолжаю гулять своими пальцами по обнаженной коже. Выше задираю футболку и сжимаю сосок. В эту же секунду Шань шипит от резкой боли.  — Тише. Нависаю над ним, не забывая о том, что нужно как можно крепче держать запястья. Прикладываюсь губами к шее и делаю мокрую дорожку языком, доходя до самой мочки уха. Кусаю. Прокусываю до крови. Жадно зализываю рану.  — Я не пидорас! Отпусти меня, чертов ты подонок, — последнюю фразу орет как можно громче.  — Я же сказал тебе, — шепчу, — тише. Звучало это как явный приказ, но по другому и быть не может. Его тело отдает диким жаром. Запах стал более насыщенным. А я действительно не знаю, что мною движет. Отключил свой мозг, отключил умение мыслить трезво. Полностью поддался инстинктам и тому, чего я сейчас действительно так сильно хочу. А хочу я тебя.  — Прошу, — слишком тихо шепчет, я заглянул в его глаза, — отпусти… Что это? Он сдается? Боже, как же очаровательно. Широко улыбаюсь и подаюсь вперед к нему.  — Плохо просишь, — в самые губы, — проси еще. Его дыхание опаляет. Держусь на последних силах, чтобы не разорвать на нем одежду и не искусать до потери сознания. Он облизывает пересохшие губы, из-за чего мою башню сносит окончательно. Все происходит быстро. Я сую руку в карман и нащупываю то, что так давно хотел использовать, просто случая не было. Кладу на язык и прикладываюсь к его губам. В ответ он их сжимает, не дает моему языку попасть внутрь, но когда ощущает дикую нехватку кислорода – проигрывает. Я сминаю их. Кусаю. Но взаимности нет никакой, поэтому проталкиваю свой язык и перекладываю таблетку как можно глубже. Рыжий чувствует ее. Широко раскрывает глаза и мычит. Почти стонет в мой рот. Это настолько будоражит, что я углубляю поцелуй, помогаю проглотить ее. Собираюсь оторвать свои губы и сделать глубокий вдох, но Шань тянется вслед за мной и до крови прикусывает нижнюю губу. Резко отдаляюсь. Шиплю. Мы смотрим друг на друга. Дышим через раз. Мои волосы слиплись от пота, а его губы разбухли от поцелуя.  — Что это? — суетливо и так громко спрашивает, — тварь, что ты мне дал?! Хочется смеяться. Задыхаться от смеха прямо ему в лицо. Потому что я дождался этого. Дождался своей победы. И теперь мне нужна награда. А наградой станешь ты.  — Экс-та-зи, — победно проговариваю. Не даю ответить. Нужно растянуть время, пока препарат начинает действовать. Поэтому почему бы не занять его рот. Вновь прислоняюсь к губам. На этот раз более грубо и желанно. Одной рукой спускаюсь к торсу и надавливаю. Слышу отдаленный стон. Рыжий все еще пытается вырваться, скорее всего сжатые руки затекли до невозможности. Потерпи, осталось немного, скоро станет легче. Спускаюсь ниже, провожу языком вокруг соска. Очерчиваю однообразные круги. Стараюсь не обращать внимание на крик и оскорбления, впрочем, музыка — хорошая защита на сегодня. Останавливаюсь. Черт. Неужели это та самая песня. Знакомые ноты щекочут разум. Я впадаю в самую чистую и опьяненную эйфорию. Вхожу в транс, из которого теперь навряд ли смогу выбраться. Кидаю взгляд на Шаня и столбенею. Наконец-то… Наконец-то отпускаю его руки. Встаю с него. Поднимаю за спину и усаживаю на колени. Рыжий сам тянется и льнет к моим губам. Это возбуждающее чувство невозможно описать. Невозможно пересказать. На языке кровь, которая шипучкой отдает привкус железа, а в моих руках талия, что так обворожительно и изящно двигается. Шань прижимается ближе и я, абсолютно не веря в происходящее, нерешительно отодвигаю его от себя.  — Тянь… И этого мне было достаточно, чтобы понять — он под действием наркотика. Но скоро будет еще и подо мной. Похуй. Блять. Похуй. Я не буду нежным. Я не буду церемониться. Слишком долго ждал. Слишком долго терпел. А завтра ты ничего не вспомнишь. Ты все забудешь, но, черт, это же будет потом, поэтому насрать. Сегодня, может, это станет моей самой роковой ошибкой. Тем, о чем в дальнейшем я буду горестно жалеть. Но я лучше испытаю это, чем откажусь сейчас от наслаждения и шанса, наконец-то полностью тебя заполучить. Толкаю Шаня назад. Он валится спиной и тяжко вздыхает, прикрывая задурманенные глаза. Срываю с себя футболку и кидаю в конец комнаты.

If I can’t let you go will darkness divide?

Вижу, насколько он сейчас не в состоянии делать все самому, поэтому я торопливо помогаю ему — стягиваю толстовку и прислоняю оголенную кожу к себе. Шань впивается ногтями в мою спину и выжидающе проводит по ней, царапая, надавливая.

For the fiction of love is the truth of our lies

Его неопределимое желание и похоть передаются мне электричеством. И я сам тяжко вздыхаю от волнения.  — Потерпи, — говорю, будто сам себе, — потерпи… Шань медленно сползает по моей груди. Целует каждый миллиметр продрогшей кожи. Утопаю. Уничтожаюсь. До сих пор не верю в происходящее. А музыка продолжает глушить наши уши, маня в свои сети.

We were playing for keeps but we both knew the cost

Внутренне дёрнулся, когда почувствовал, что ладонь легла на джинсы и расстегнула ширинку. Твердое сжатие почти пропало. Боже, молю, достань его уже быстрее. Душно. Почти задыхаюсь. Задыхаюсь от того, что он стягивает мои боксеры и берет колом стоявший член в правую руку. Сука. Я должен это видеть.

Now the only way out’s in your heart shaped box

Вдох. Выдох. Губами касается головки и проходит пальцами по всей длине. Ранее мне никогда не было настолько хорошо просто от того, что до меня коснулись, но теперь я готов сразу кончить. Его язык такой теплый, горячий, даже слишком. Медленно начинает брать полностью в рот. Я зарываюсь пальцами в медные волосы и сжимаю в кулаке. Неосознанно надавливаю на макушку. Блять. Быстрее.

And I hear you now when you said it hart

И только после того, как он плотно заглатывает член, я громко выдыхаю, почти со стоном. Опрокидываю голову назад и кусаю губы.  — Сука… — еле выговариваю. А сосет он действительно классно. Я даже не ожидал, что рыжий так хорошо работает ртом. Темп увеличил в двое. Шань уперся ладонями в мои колени и зажмурил глаза. Я как можно сильнее сжал его локоны, а когда понял, что готов кончить, резко остановил процесс. Прекрасен. Во всех смыслах этого слова. С губ стекает тягучая слюна. Глаза давно в омуте разврата, а спортивные штаны не дают вставшему члену свободы. Я протягиваю ногу и надавливаю. В ответ следует громкий стон.  — Тшшш, — закрываю его рот, заставляя посмотреть мне в глаза, — ты же не хочешь, чтобы сюда кто-то зашел, — большим пальцем поглаживаю подбородок. Мо тянет руки и закрепляет их в замок на моей шее. Садится обратно на мои колени и проводит языком по губам. Запах. Самый прекрасный. Сладкий. Он заставляет меня полностью разорвать нить контроля и агрессивно спустить спортивки вместе с трусами с Шаня.

But it had to fall, fall apart to work

Сминаю податливые ягодицы в руках. Шлепаю по ним, доставая из глубин сознания Мо новые стоны. Упускаю тот момент, когда он начинает тереться промежностью об мой член. В тысячный раз кусаю ключицу. Облизываю напряженную и выступавшую вену. Облизываю все раны. И как добрый хозяин разрешаю усесться удобнее. Конец. Это дно, в которое я скатился. Из которого никогда не выбраться. И мне страшно, что этим самым дном станешь сегодня ты. Но жалеть я не собираюсь. Собираюсь продолжать гнуть то, что сегодня станет нашей общей могилой.  — Поворачивайся, — не просьба, приказ. Он послушно разворачивается и встает на четвереньки. Боже, да ты весь течешь. Кладу ладонь на его спину, заставляя прогнуться как можно сильнее.

As I see you now what’s left of me

Прижимаюсь грудью к острым лопаткам. Завожу руку и сжимаю упругую головку.  — Бляяять, — стонет. Заговорил? Параллельно другой рукой развожу ягодицы и провожу пальцем по дырочке.  — Будет больно… — предупреждаю.  — Я знаю…

Is it too late to plead insanity?

Медленно ввожу один палец до конца. Даю привыкнуть к новым ощущениям. Через пару мгновений начинаю двигаться. Плавными движениями растягиваю стенки. Под удушительные стоны и ненормальные вздрагивания добавляю второй палец.  — На место, — даю ему команду, когда от боли он ринулся вперед. Третий палец. Финальный. Углубляюсь дальше. Массажирую и сильнее сдавливаю член. По моей ладони потекла смазка, я почувствовал ее едкий запах и словно заново возбудился. Собрал жидкость и, убрав пальцы, смочил проход. Кажется, Шань расслабился. Это плохо, потому что он до сих пор слишком узкий.  — Помни, ты сам этого захотел, — шепчу последнюю фразу в ухо и упираюсь стояком в самый анус.

I won’t let go

Вхожу резко, грубо. Без жалости, потому что так больнее, но он был к этому готов, а я не могу по-другому. Просто потому что это я. Просто потому что это ты. И между нами нет любви. Мы слишком выше этого. И нет, блять, чувств. Они нам не нужны. Мы просто трахаемся, Пока в нас живет ненависть. И утопаем каждый раз в своей крови.  — Блять! — выкрикивает и спешит уйти от острых ощущений, но я беру его за горло и прижимаю к себе. Выгибается. Стискивает до скрежета зубы. Старается не стонать. А мне это доставляет слишком грязное удовольствие. Его боль — моя истома. Увеличиваю темп, когда он слегка расслабляется и впускает меня полностью. Вхожу во всю длину и закусываю язык, чтобы не дай бог не простонать в такт с ним. Сдерживаться больше нет сил. Грубее насаживаю его на себя и также грубо выхожу обратно. Шлепки и чавканье с каждым входом и выходом разрастаются. Стоны все пошлее и жалостней. Почти рычу, когда он сам начинает двигаться, физически просить большего. Грубо вхожу и останавливаюсь.  — Сам. Не знаю, услышал он меня или нет, но член начал медленно погружаться обратно. Блять, слишком узко.  — Тянь… Протяжно тянет мое имя. Приоткрывает рот и делает громкий выдох. Нам обоим хочется кислорода. И нам обоим хочется друг друга. Не только трахнуть, но и морально убить. Сегодня мы попали в лабиринт, доигрались до точки невозврата. Остается ждать, кто сломается первый. И я сделаю все для того, чтобы это был ты. Знал, что в тебе гореть — чертовски неправильно. Заглушать свои принципы — труднее всего. И если снег к весне не растает, клянусь… Мы умрем оба. Время, как клубок нити, катилось все медленнее и медленнее. А я все больше и больше сгорал. Я не помню, сколько раз кончил в него. Не считал, да и не был в хорошем состоянии для этого, но когда сил почти не оставалось, и я был близок к концу, а Шань, кажется, тоже на последнем издыхании, я с громким стоном кончил внутрь. Это последнее, что я помню, вернувшись в реальность. Он тоже излился и упал животом на кровать. Трудно не понять, что сейчас он в отключке, поэтому без задней мысли устроился рядом. А завтра нас ждет новый день ненависти. Знаешь. Мне уже не терпится проснуться.

Now I hate that I need you