Дамоклов меч

      Эплби приезжает к условленному времени по указанному в очередном письме сэра Джона адресу.       Он открывает дверь ключом, который был вложен в конверт.       Внутри квартиры темно, холодно и тихо.

***

      Во время ожидания Хамфри успел угрюмо выкурить сигарету и рассмотреть скупую обстановку мрачных апартаментов, воображая, как это было бы — подгадав момент, приложить угол тяжёлой хрустальной пепельницы ужасного дизайна к виску Хальстеда с максимальной силой и ускорением. В том, что у него хватит решимости, Хамфри не сомневался. Но достаточно ли этого, чтобы наверняка свалить Хальстеда? Шанса для второго удара, в противном случае, не будет, это ясно как день. На равных с Хальстедом ему не выстоять: он хорошо знал это по опыту прошлых встреч… Хамфри с сожалением переставил пепельницу с прикроватного столика на подоконник. Даже если бы ему повезло — что, скажите на милость, делать с телом? Да и бумаги, которыми Хальстед шантажирует его, всё равно — жив он или мёртв — большей частью находятся в сейфе, в хорошо охраняемом кабинете генерального директора MI5.       Эплби поёжился: ему пришло в голову, что Хальстед, возможно, в эту самую минуту тоже может думать об убийстве: прикидывать, как в ближайшем будущем лучше избавиться от постельной игрушки, в которую он превратил Хамфри. Когда «капризы», слёзы и «упрямство» окончательно перестанут развлекать Хальстеда…       Или он совсем стал параноиком? Кстати, об этом — Хамфри опустился на колени и проверил, вспомнив все шпионские телефильмы, что видел, нет ли под кроватью и за тумбочкой микрофонов и записывающих устройств: всё-таки это была конспиративная квартира…       Перед встречей Эплби принял горсть транквилизаторов. И всё равно его начинало потряхивать от страха: Хальстед вот-вот придёт за ним. Хамфри мог поклясться, что главе MI5 приходилось убивать людей. От одного взгляда его ледяных светлых — почти что бесцветных — глаз, от звуков его голоса, когда он приказывал Хамфри, кровь стыла в жилах. При этом Эплби всё-таки не мог удержаться, чтобы не перечить ему, не сопротивляться: даже зная заранее, что это бесполезно, что он лишь продлевает свои мучения, что это только сильнее возбуждает Хальстеда.       Хамфри был по горло сыт этими еженедельными встречами — на тайных квартирах, в номерах роскошных отелей, в дешёвых придорожных гостиницах — каждый раз по новому адресу… О чём он и заявил Хальстеду, стоило тому появиться на пороге сорока минутами позже, когда Хамфри уже начал надеяться, что тот не придёт, что его планы внезапно поменялись — такое иногда случалось.       «Я уже говорил, Эплби: мне всё равно, что ты там думаешь, — пожал плечами сэр Джон, устраивая мокрый зонт в углу прихожей и вешая шляпу и плащ на крючок поверх макинтоша Хамфри, — ты будешь паинькой, будешь делать, что я велю и всё быстро закончится. Не добавляй себе проблем».       Хамфри закусил губу и упрямо вскинул голову, с презрением смотря Хальстеду прямо в глаза. Он едва слышал его снисходительно-насмешливый тон за оглушительным шумом своего сердцебиения. Подумать только, когда-то он уважал сэра Джона… по крайней мере, считал его нормальным. Наивно полагал, что все неприятные слушки о нём распускают завистники.       Хальстед недовольно вздохнул, но его недовольство Хамфри показалось неискренним, словно он гневался куда меньше, чем хотел показать.       «Значит, снова разыграем похищение Ганимеда?»       Ах вот как, сэр Джон в своём воображении мнит себя Зевсом — небожителем, вершащим судьбы простых смертных… Абсурдность этого открытия заставила сорваться с губ Хамфри, как он ни был напряжён, короткий, почти истерический смешок.       В следующее мгновение Хальстед схватил упирающегося Эплби повыше локтя и молча потащил за собой. Грубо повалил на неширокую кровать. Хамфри боролся с ним несколько минут, пока совсем не выбился из сил, перемежая проклятья и оскорбления с мольбами, которые Хальстед игнорировал, лишь иногда заглушая голодными хищными поцелуями, бесцеремонно засовывая свой язык глубоко между тонких губ Хамфри ему в рот. Хамфри отталкивал Хальстеда, отворачивался, но из-за барбитуратов чувствовал себя слабее котёнка, которого треплет охотничий пёс. Происходящее казалось сюрреалистической сценой преследующего его повторяющегося кошмарного сна, в котором он никак не может спастись от чудовища из лабиринта.       Окончательно придя в отчаяние, Эплби попытался откупиться деньгами, что только заставило Хальстеда рассмеяться ему в лицо («Ты прелесть. Тебе когда-нибудь говорили, что у тебя прекрасное чувство юмора?»), грозился рассказать всё Арнольду («Валяй. Могу поспорить, этот лицемерный ханжа ради тебя и пальцем о палец не ударит, что бы ты там себе ни воображал. Даже если узнает, что я попортил тебя. Особенно, если узнает. — Неправда, он не такой! — Бедный мальчик, ты в каждом стараешься видеть хорошее. Однажды это доведёт тебя до настоящей беды, завязывай с этим».); совсем потеряв от страха голову, даже звал на помощь Джима, и, кажется, упоминание этого имени разозлило Хальстеда сильнее всего («Здесь только ты и я, но если тебе не хватает зрителей, я могу что-нибудь придумать в следующий раз!»).       Хальстед перестал отвечать Эплби. За эти несколько минут он почти полностью стащил с него одежду, оставив только высокие шёлковые носки да часы на запястье. Затем он без труда, словно Хамфри ничего не весил, повернул его лицом вниз. Одной рукой он пригвоздил его запястья к постели, другой расстегнул и спустил свои брюки. Пошарив в трусах, извлёк из гульфика быстро твердеющий увеличивающийся в размерах член, следом выудил внушительную асимметричную мошонку. Плюнув на ладонь, прошёлся по широкому и длинному стволу, тёмному от приливающей крови, мазнул по венчающей его крупной, напоминающей багровую сливу, головке. Из зияющего отверстия мочеиспускательного канала тут же потянулась вязкая капля предсеменной жидкости. Шире раздвинув ноги Хамфри, Хальстед устроился между его бёдер, не давая свести колени, и навалился всем весом сверху, нетерпеливо загоняя свой каменно твёрдый член глубже и глубже между его ягодиц. Хамфри зарылся лицом в подушку, чтобы заглушить крик. Из последних сил он выгнулся, пытаясь сбросить с себя Хальстеда или хотя бы освободить руки. Но всё было без толку. Как он ни сопротивлялся, эрегированный половой орган продолжал растягивать его анус и втискиваться в прямую кишку — по садистскому пристрастию Хальстеда, без смазки, хоть немного облегчившей бы мучительную процедуру. Больно было так, будто Хальстед вонзил в него раскалённый нож. Хальстед схватил извивающегося под ним Хамфри за волосы, заставляя отнять от подушки лицо, и сквозь зубы приказал лежать смирно и прекратить зажиматься. Дотянувшись до висящего на изголовье кровати узкого шёлкового галстука Хамфри, Хальстед крепко перевязал им его запястья. Теперь обе руки Хальстеда порхали по телу дрожащего от грубого вторжения любовника: то легко гладили, ласкали и массировали нежную светлую кожу, то хватали, щипали, царапали и выкручивали, чтобы позже наверняка проступили ссадины и синяки. Он просунул руку под живот Хамфри, и, проведя жёсткими пальцами вниз по узкой дорожке волос, ведущих к паху, дотронулся до его гениталий. Хамфри попытался отодвинуться, но в тот же момент над его ухом раздался смешок, и Хальстед, схватив его в кулак, принялся стискивать его член. Хальстед наваливался сверху, прижимая своим весом к постели, не давал шевельнуться и короткими резкими толчками двигался внутри, ни на секунду не переставая насиловать его. Пальцы одной руки Хальстед снова запустил Эплби в волосы и тянул тёмные вьющиеся пряди, так что тому приходилось запрокидывать голову далеко назад, прогнувшись в пояснице. Другой рукой Хальстед теперь крепко держал его за яйца. Он крепче и крепче сжимал пальцы, чтобы на глазах у Хамфри наверняка выступили слёзы, которые так ему нравились. Одновременно Хальстед до упора натягивал его на свой член, с неистовством долбился в его задницу, с каждой фрикцией протаскивая его пенис по атласному покрывалу.       Смирившись, Хамфри развёл шире ноги, крепче упёрся коленями в матрас и начал подаваться бёдрами навстречу движениям Хальстеда: скольжению члена внутри и кулака снаружи, зная, что так сэр Джон скорее оставит его в покое. Обычно Хальстеду редко требовалось больше десяти-пятнадцати минут, чтобы кончить. По счастью, он уже не был достаточно молод, чтобы повторить сношение подряд дважды. Хамфри вскрикнул от боли в очередной раз, когда Хальстед, ускорив темп, загнал свой член ещё глубже. Хамфри вскидывал зад, едва поспевая за яростным ритмом, то и дело пряча пылающее лицо в ставшую влажной от пота подушку, чтобы заглушить очередной болезненный всхлип. Его пенис дёрнулся в кулаке Хальстеда, наливаясь кровью от совсем не ласковых манипуляций: Хальстед теребил и сплющивал нежную чувствительную головку, больно тянул за крайнюю плоть, «гоняя шкурку», царапал ногтем шелковистый ствол, заставляя Хамфри вздрагивать от боли, отчего его натёртый ноющий анус крепче и жарче сжимался и пульсировал быстрее вокруг двигающегося в нём фаллоса.       Наконец сэр Джон издал низкий животный стон и на мгновение замер, пережимая пальцами корень своего члена — ему едва удалось сдержать немедленное семяизвержение. Ему хотелось этого до рези в напряжённых и приподнявшихся к фаллосу яйцах в расправившейся мошонке, но сперва он планировал довести до оргазма своего молодого любовника: Хальстеду нравилось, как это унижает того, как тому стыдно кончать от его рук, члена или рта, как Эплби до последнего пытается противиться рефлексу. Конечно, оба знали, что это всего лишь мало что значащая физиологическая реакция… И всё же, кончив под ним, на его члене, Хамфри почему-то сгорал от стыда в его страшных объятиях. Хальстед наслаждался этим, хоть и не понимал природу эмоций Хамфри: кажется, мальчик думает, будто влюблён в кого-то… в Арнольда?.. Нет, уже нет — скорее в того журналиста, как там его… из «Реформ». Интересно, как далеко Эплби зашёл бы, чтобы отвести от него неприятности? Будет занимательно проверить при случае.       Хальстед крепче обернул ладонь вокруг наполовину вставшего члена Хамфри, с удовлетворением отмечая, что нежная головка уже хорошо увлажнилась секретом предсемени. Его собственный член теперь массировал, сминал и таранил особенное укромное местечко в глубине тела Эплби, задевая его предстательную железу. Хамфри пришлось закусить узел галстука, впивающегося в его запястья, чтобы заглушить стон досады: его начало захлёстывать странное, необъяснимое и всё нарастающее удовольствие. Оно не отменяло всю ту боль и отвращение, что приносила ему каждая секунда близости с Хальстедом, но с этим чувством наслаждения было ровно так же бесполезно бороться. Как он ни сопротивлялся ему, через несколько мгновений его напряжённое тело сотрясла судорога, за ней вторая, и с беспомощным сдавленным рыданием Хамфри спрятал лицо в сгибе локтя, в последние секунды пытаясь представить себя в любящих объятиях другого мужчины… Его так до конца и не вставший полностью член начал сокращаться в неласковых пальцах Хальстеда, выпуская одну за другой струи спермы. Изливаясь в жёстко держащую его ладонь, продолжающую всё это время без остановки дрочить и выжимать его, выпачкал последней иссякающей струйкой семени свой твёрдый живот и смятое покрывало под собой.       Хальстед кончил несколькими минутами позже. Вцепившись пальцами в узкие бледные ягодицы любовника, с силой оттянул их в стороны, чтобы ввести член ещё дальше, прижавшись к пояснице жёсткой густой интимной порослью. Энергично толкнулся бёдрами и, звонко шлёпаясь тяжёлыми яйцами об упругий зад снаружи, с низким хриплым стоном начал расстреливать их содержимое вглубь жаркого и тугого анального тракта. Запасов густого мужского сока, оттягивавшего и распиравшего мошонку, хватило на три, четыре… пять головокружительно долгих залпов. Спустив последнюю порцию, Хальстед продолжал медленно с оттяжкой трахать ставший скользким и мокрым от семенной жидкости проход, пока его член совсем не потерял твёрдость. Хальстед подался назад, с усилием вытаскивая наружу обмякший, выпачканный семенем, липкий ствол. За показавшейся следом с влажным звуком блестящей алой головкой на секунду протянулась вязкая ниточка спермы.       Снова легко, как пушинку, перевернув замершего Эплби на спину, Хальстед напоследок ввёл в его залитое тёплой спермой анальное отверстие два пальца: нашёл, аккуратно прижал и принялся массировать и поглаживать простату, жадно следя за тем, как подрагивают ресницы любовника, как он сжимает и кривит искусанные губы. Так Хальстед продолжил играть с его набухшей предстательной железой следующие несколько минут, пока не добился, чтобы Эплби кончил снова, во второй раз: с едва слышным нежным стоном, выгибаясь в удерживающих его руках, заёрзав задницей и крепко сведя колени, трепеща и сжимаясь вокруг трахающих его пальцев. При этом его вертикально поднявшийся член высоко выбрасывал, пульсируя, миниатюрный гейзер белёсой полупрозрачной жидкости, разбрызгивая её капли себе на бёдра и пресс, заливая курчавую поросль внизу живота и подрагивающую мошонку. Хальстед снял языком последнюю каплю, выступившую жемчужиной на головке, ненадолго взял в рот и вылизал опадающий член. Выпустив его, навис над затихшим любовником и нежно поцеловал яремную ямку между его ключиц, потом — ожог от сигары, который оставил сам на его белом плече во время одной из прошлых их встреч. Хамфри только тихо вздохнул и нахмурился, до сих пор не то в полуобмороке, не то в полунаркотическом сне. Хальстед прижался губами к вертикальной морщинке, появившейся между бровей молодого мужчины. На его взгляд, Эплби сложён далеко не атлетически, но его пропорции хороши, хоть и не идеальны, как и черты гордого лица, и сейчас, на тёмном покрывале, его облик напомнил сэру Джону разбитую античную статую, белый мрамор на музейном бархате… поверженного, пленённого и опозоренного римского патриция… Если бы Хальстед мог, он бы снова взял его сейчас. Вместо этого он с сожалением начал развязывать туго затянувшийся узел галстука, впивающегося в руки Эплби до пурпурных следов, и укутал его одеялом.       После Хальстед держал безучастного Хамфри в объятиях, слушая, как его дыхание и сердцебиение постепенно успокаиваются. Мысли Хамфри при этом по-прежнему метались в полном хаосе. Руки Хальстеда теперь будто бы по-настоящему нежно и ласково поглаживали под одеялом его грудь, талию, бёдра; Хальстед баюкал его, целовал плечи, шею, лицо. Хамфри послушно повернул голову, когда Хальстед захотел поцеловать его в рот. Не дожидаясь, когда тот надавит на челюсть, сам разомкнул стиснутые зубы, впуская настойчивый язык.       В прошлый раз он прокусил губу сэра Джона до крови, и тот в наказание избил его, сначала едва не придушив: скрутил ему руки и, с холодной яростью отсчитывая удары, порол ремнём. Синяки от пряжки значительно побледнели, но до конца ещё не сошли… Хальстед всегда оставляет на нём слишком много следов. Никогда на лице или кистях рук: не выше воротника рубашки, и так, чтобы полосы на запястьях можно было скрыть манжетами. Из-за этих ссадин, укусов и синяков Хамфри больше не смеет видеться с… Тут ему пришлось задержать дыхание и ненадолго закрыть глаза, потому что на веках закипают слёзы. Думать о Джиме невыносимо. Не думать — тоже. Хамфри не хочет впутывать его в эту отвратительную историю, поэтому постепенно просто перестал отвечать на его звонки и письма. У них бы всё равно ничего не получилось, повторяет себе Хамфри. Да и не так уж он успел влюбиться! Ну а Джим быстро найдёт себе кого-нибудь другого… Может быть, уже нашёл. Кого-то без ужасных проблем в прошлом, настоящем, и — хватит врать хотя бы себе — будущем. Джим достоин кого-то лучше. Кого-то не сходящего с ума. Не закидывающегося транками. Не задумывающегося, хватило бы у него смелости для убийства… или самоубийства. Кого-то не связанного по рукам и ногам постыдной тайной. Кого-то свободного. Честного. Не запачканного той грязью, в которой вывалял его Хальстед. В любом случае, Джим, если не глупец, всё равно рано или поздно оставил бы его ради женщины — убеждает себя Хамфри. Ведь Джим сам, не скрывая, почти сразу признался ему, что бисексуален.       Расслабленный и довольный после траха, Хальстед продолжал шептать ему на ухо, называя ласковыми именами, повторяя, что никогда не желал причинить ему боль. Хамфри едва успел замаскировать сардоническую усмешку кашлем. Ему хотелось закричать Хальстеду: «Тогда зачем ты так поступаешь со мной?!.» — но он промолчал и только отвернулся, глядя в окно, за которым всё так же стояла серая пелена дождя. Похоже, ливень зарядил надолго. Может быть, он будет идти и идти, сорок дней и ночей — по меньшей мере — пока не утопит всех грешников Лондона… вместе с жёнами, детьми и любимыми канарейками. Будет спасена только Елизавета в своём «дворце на воде» да её корги…       Хальстед снова бережно обнял его, по-настоящему нежно, будто боясь ненароком разбить. Его голос мягко втолковывал Хамфри, что тому не нужно дичиться, что он не должен бояться своего сэра Джона, что Хальстед позаботится о нём, о его карьере, защитит его (единственный человек, от которого ему нужна защита — это сам Хальстед, мысленно замечает Хамфри), сделает для него всё что угодно — только пусть Хамфри позволит любить себя, а взамен сэр Джон сделает всё, что его милый пугливый котик ни пожелает. На это дьявол в голове Хамфри тут же мысленно отвечает, что он был бы бесконечно признателен сэру Джону, будь сэр Джон так любезен, чтобы избавить его от своего общества навсегда, сдохнув как можно более мучительной смертью как можно скорее. Право, это было бы весьма мило с вашей стороны, дорогой сэр Джон, если только это не очень вас затруднит, вы чрезвычайно обяжете меня, если сделаете это… Хамфри снова приходится зайтись сухим кашлем, да так, что у него едва не текут по щекам слёзы. Хальстед обеспокоенно кладёт прохладную ладонь ему на горячий лоб. Озабоченно бормочет что-то насчёт сквозняков и скверной погоды и убирается из спальни, чтобы приготовить по горячей чашке чая с капелькой бренди для них двоих.       Хамфри, разумеется, не верит ни единому слову из той сентиментальщины, что Хальстед только что ему плёл: сэр Джон просто развлекается на всю катушку, надеясь трахнуть не только его тело, но, вдобавок, и душу.       И, может быть, — торгуется с собой Хамфри, — целесообразней, продуктивнее, будет подыграть — только чтобы усыпить бдительность Хальстеда: раз Хальстед настолько переоценивает его доверчивость и наивность…

***

      После чая Хамфри опускает голову сэру Джону на грудь, ластится к нему и с неискренним (по крайней мере, он очень на это надеется — ведь не мог же Хальстед сломать его так быстро?) смирением и нерешительностью — именно так, как тому нравится — запинаясь, спрашивает, сколько страниц тех документов из сейфа сэр позволит ему сжечь в счёт сегодняшней встречи.