Дамоклов меч

      — Эплби, можно задать личный вопрос?       — М-м? — Хамфри поднимает фарфоровый чайничек с подноса, который только что бесшумно поставил на их стол идеально вышколенный официант клуба. — Мистер Хэкер, вам с молоком?        Они сидят локоть к локтю в библиотеке «Атенеума», в который Хамфри совсем недавно был порекомендован сэром Арнольдом. Цель у встречи сугубо рабочая: написать планы статей по темам, которые требуются верхушке Уайтхолла и которые опубликует газета «Реформ». Боссы Эплби и Хэкера условились об этой встрече здесь сегодня для обсуждения серии материалов, чем они и занимались последние — Хамфри бросает взгляд на циферблат массивных часов в углу — пятьдесят пять минут и в чём неплохо продвинулись. Осталось лишь набросать черновой вариант первой статьи в цикле. Не должно занять много времени, если не отвлекаться на пустую болтовню.       — Я журналист и умею хранить секреты, Хамфри, — на всякий случай напоминает Хэкер взирающему на него сейчас отнюдь не ободряюще собеседнику. — Вы гей. Я прав?        Серебряный молочник с лязгом возвращается на металлический поднос.       В себе Хамфри уверен: он с юности привык тщательно контролировать свой голос и жесты — чтобы в них не было и намёка на не подобающую мужчине мягкость или манерность. Так что это или случайно попавшая в цель догадка, либо Джим Хэкер гораздо проницательнее, чем кажется на первый взгляд. Но только чёрта с два он добьётся от него официального подтверждения (или опровержения) своей догадки, каким бы обаятельным он ни был.       — Мистер Хэкер, не думаю, что эти стены когда-либо слышали данное выражение в подобном контексте… В любом контексте, при должном размышлении, — Хамфри с холодной вежливостью улыбается журналисту, надеясь, что тот прочитает между строк: «Что за невероятно неуместные вопросы вы вдруг решили задавать».       — Но вы знаете, что это выражение значит? — не унимается журналист.       Задавать идиотские вопросы (и добиваться ответов), по-видимому, у него в крови. Может быть, он считает, что Хамфри, как многие высоколобые чиновники Уайтхолла, на самом деле живёт в викторианской эпохе, материализуясь в современности исключительно в рабочие часы с понедельника по пятницу? Хамфри морщит нос. Как обычно, он чувствует себя очень неуютно, когда разговор переходит с твёрдой и безопасной почвы профессиональных вопросов в сферу личного. И, как правило, старается не участвовать в любых обсуждениях той самой темы, которая якобы «не смеет назвать своего имени» (и о которой теперь не переставая пишут в прессе в свете нового Акта 1967 года о грубой непристойности и содомии). Но даже так Хэкер умудряется рассмешить его тем, как неловко он эту тему поднял: кажется, журналист сам при этом испытывает даже большую неловкость. Что ж, поделом! Хамфри ему помогать не собирается — он только удивлённо поднимает брови и возвращает своё внимание к подносу с чаем, взявшись за щипцы для сахара.       — Знаю, конечно, — отвечает он, не смотря на Хэкера, — это значит «весёлый» и «беззаботный». Некто, кто не обязан в солнечный субботний полдень сидеть в пыльной библиотеке и помогать не в меру любопытному газетчику изобретать цитаты для скучных и совсем не весёлых статей, — добавляет он, позволив себе маленькое озорство.       — Есть другое, более современное значение, — Хэкер принимает из рук Хамфри чашку с чаем. — Спасибо.       — Ах да, и это тоже, — уклончиво отвечает Хамфри. Ему не очень-то нравится это новомодное словечко. Подходит актёрам, поэтам и художникам… писателям: в общем, яркой богеме. Но людям более респектабельных и серьёзных сфер… Хамфри пожимает плечами.       Хэкер, наконец, понимает, что он не будет отвечать на личные вопросы, и молча пьёт чай. Когда чай выпит, он возвращает чашку на поднос и невозмутимо продолжает, как если бы получил от Хамфри ответ:       — Ну, а меня привлекают оба пола. Это значит, я бисексуал, — на всякий случай уточняет он, потому что лицо молодого чиновника снова превращается в непроницаемую маску.       Хамфри знает, что кроме них в это субботнее утро в библиотеке никого нет, но всё равно нервно оглядывается по сторонам. Хэкер, видимо, живёт в каком-то другом мире, не в том, что Хамфри: очевидно, в прекрасном мире Джеймса Джорджа Хэкера можно болтать, не думая, и при этом не волноваться о том, что о тебе подумают и будут болтать другие. Может быть, в душе он вовсе не журналист, а поэт-мечтатель…       — Мистер Хэкер, а вы это каждому первому встречному рассказываете? — заинтригованный Хамфри всё-таки не удерживается от того, чтобы тоже удовлетворить своё любопытство личным вопросом.       — Нет, только тому, в ком заинтересовался, — и он пo-заговорщицки похлопывает Хамфри по колену. — Признайте, разве мы думаем не об одном и том же с самого момента встречи?       Хамфри, вновь призвав свою вежливую холодность, встречает его взгляд:       — Я думаю исключительно об эффективном сотрудничестве правительства и прессы.       — Конечно, я тоже, — рука Хэкера под столом всё ещё на его колене, — называйте это как хотите…       Несколько смущённый Эплби отводит взгляд. Он думал, весь флирт его нового знакомого — просто игра воображения, выдающего желаемое за действительное. И ведь это всего вторая их встреча… Откровенность и стремительность Хэкера застают его врасплох.       — Хамфри, я хочу заняться с тобой любовью. Безумно. С той секунды, что увидел тебя, — дыхание Джима щекочет и обжигает шею и щеку, а рука перемещается с колена выше, — но если ты не хочешь… — Хэкер убирает ладонь и немного отстраняется. Вид у него одновременно лукавый и невинный. И совершенно неотразимый. Едва заметно порозовевший от удовольствия Хамфри сдержанно кивает:       — На самом деле я не совершенно против вашего хода мыслей.       От ответной счастливой улыбки Джима Хэкера и от того, насколько близко сейчас сияют эти синие глаза, Хамфри совсем теряет голову. Но всё же он поспешно отворачивается в сторону, так что губы Хэкера успевают коснуться поцелуем только краешка его рта.       В автомобиле Хамфри начинает нервничать. Может быть, он совершает ужасную ошибку. Ему не верится, что он так запросто отправился непонятно куда с едва знакомым мужчиной, которого он видит второй (и, возможно, последний) раз в жизни. О котором он почти ничего не знает… за исключением того, что у него невероятно красивые глаза, моментально располагающая к себе улыбка и отличное сложение. Хамфри украдкой любуется тем, как уверенно Хэкер управляет машиной на оживлённой дороге. Его благородным профилем, соблазнительной формой губ… должно быть, — нет, наверняка! — Хэкер просто умопомрачительно целуется… Голос разума едва слышно шепчет Хамфри, заглушаемый шумом биения его сердца, что то, во что он ввязался — глупо и может принести только неприятности. И совсем на него не похоже! «Ничем не извиняемая в высшей степени возмутительно безответственная глупость!» — это фраза из лексикона его отца, но сейчас в его голове она почему-то звучит в интонациях сэра Арнольда.       А вот для Хэкера, судя по его невозмутимому виду, всё это совершенно обыденное дело. Похоже, он не из тех, кто считает, что в предвкушении удовольствия есть своя особенная прелесть. Неудивительно, думает Хамфри: Хэкер, скорее всего, может получить кого угодно, любого, на кого только упадёт его заинтересованный взор — он очень красив яркой мужественной красотой и прекрасно знает об этом. А может быть, приходит в голову Хамфри, Джим Хэкер кажется ему таким совершенством, потому как он успел увлечься им за те несколько часов, что они, как два студента, старательно корпели над общим проектом вчера и сегодня. Хамфри незаметно скользит взглядом по длинным ногам и узким бёдрам журналиста, стараясь не слишком задерживаться на многообещающей выпуклости в районе ширинки его брюк. Рот немедленно наполняется слюной. Хамфри сглатывает и переводит взгляд на дорогу, отгоняя предположения о том, что природа щедро одарила Хэкера и в этом плане.       Небольшая редакторская квартира, от которой у Хэкера есть ключ (прокуренная, захламлённая гранками, но свободная от заработавшихся журналистов на уик-эндах) находится не так уж далеко от клуба, так что Хамфри не успевает совсем разволноваться — или успокоиться.       Схватив Хамфри за руку и взлетев по лестнице на третий этаж, Хэкер прижимает его к стене в тёмной прихожей и с чувством целует, едва только за ними успевает захлопнуться дверь. Хамфри пытается отвечать с равным энтузиазмом, но ему всё ещё не по себе. Он не уверен, нужно ли сказать, что у него не так много опыта, как Джим, вероятно, решил. Через несколько жарких глубоких поцелуев они всё-таки перебираются в гостиную. Смахнув с жёсткой кушетки кипы старых сигнальных выпусков и черновых вариантов статей, Хэкер устраивает Хамфри рядом с собой, продолжая между поцелуями и ласками расстёгивать свою и его одежду. Хамфри гладит его руки, плечи и спину — довольно скованно, из-за чего Джим в конце концов останавливается, положив ладонь ему над сердцем:       — Не обязательно продолжать, если ты передумал. Можем просто обсудить погоду и состояние дорог за чашкой чая, — он с дружелюбной (нет, даже нежной) улыбкой смотрит на Хамфри сверху вниз, ожидая его решения. — Чай, правда, по сравнению с тем, что подают у тебя в клубе, никуда не годится, уж прости, — Джим поворачивает голову и начинает по одной целовать костяшки пальцев Хамфри, нервно сжимающих его плечо.Тот чувствует, как его беспокойство постепенно унимается под лёгкими и аккуратными касаниями улыбающихся так безмятежно губ. С уверенностью, которую он действительно почти уже чувствует, Хамфри заверяет, что предпочёл бы чаю секс, раз в его качестве у Джима сомнений нет. Наградив его ослепительной улыбкой, тот спрашивает:       — Расскажешь мне, как тебе нравится? Я в самом деле хочу доставить тебе удовольствие.       На этот раз — в таком контексте — Хамфри не против ответить на личный вопрос. Он поправляет непослушную каштановую прядь, упавшую на лоб его нового знакомого:       — Ну, мы могли бы начать с оксфордского стиля… если ты в курсе, что это, — поддразнивает он.       Хэкер в притворном возмущении приподнимает бровь:       — Не нужно так по-снобски недооценивать выпускников Лондонской школы экономических и политических наук… И я посещал много факультативных занятий, знаешь ли!       Хамфри фыркает в ответ, и Джим убирает руку с его груди, отметив, что сердце под его поглаживающей ладонью постепенно стало биться спокойнее. Затем Джим расстёгивает молнию своей ширинки, мелькают яркие туго натянувшиеся плавки, и он с гордостью демонстрирует Хамфри вздымающийся из рыжеватых волос приличных размеров интимный орган, красивую головку которого тот сначала нежит губами и языком, а потом ненадолго и неглубоко пускает в рот и посасывает, придерживая на всякий случай ствол рукой — он не любит, когда член резко просовывают сразу до горла. Но Хэкер, видимо, тоже не хочет, чтобы всё закончилось слишком быстро и не предпринимает такой попытки. Потом, приспустив брюки и брифы Хамфри с его бёдер вниз, Джим сначала вылизывает его моментально поднявшийся член, а затем устраивается бёдрами сверху между его раздвинутых ног и прижимает своим весом, опираясь на локти. Он нависает так близко, что их дыхания смешиваются. Именно так Хамфри больше всего и нравится: лицом к лицу с любовником, обвив его широкие плечи, то и дело притягивая к себе для глубокого чувственного поцелуя, крепко сжимая его талию коленями, — ощущая его тяжесть и твёрдость, двигаясь под ним, следуя выбранному им ритму.       Джим сразу берёт быстрый темп, и их ставшие почти болезненно чувствительными от возбуждения члены скользят, трутся друг о друга с каждой фрикцией. Хамфри отворачивается, накрывает закушенные губы тыльной стороной кисти. Джим убирает её, целует кончики пальцев:       — Не надо, хочу тебя слышать…       В конце Хамфри стискивает их обоих в кулаке, и они кончают почти одновременно, забрызгивая семенем ловко подставленный заранее приготовленный сложенный платок.       Затем, быстро и вдохновенно, они дорабатывают черновик статьи.       И успевают заняться сексом ещё раз, прежде чем наступает время везти материалы на утверждение в редакцию.       — Хочешь теперь попробовать по-настоящему? — спрашивает Джим с явной надеждой в голосе, и Хамфри опять тонет в его синих глазах.        Прояснив, что Хэкер не возражает против того, чтобы воспользоваться презервативом, Хамфри наклоняется — как Джим предлагает — опираясь на спинку и подлокотник кресла. Джим берёт его сзади. Он вводит член не спеша, осторожно, несколько раз останавливаясь, чтобы дать любовнику привыкнуть, спрашивая: «Больно? Хватит?» — при этом в его голосе нет нетерпеливости, только искренняя забота, и он не торопит прислушивающегося к своим ощущениям Хамфри с ответом... И Хамфри уверен почти на сто процентов: если попросить Джима остановиться, тот и правда послушается. И ни капли не рассердится! А кроме того, дискомфорт (только совсем уж неженка назвал бы это болью, уговаривает себя Хамфри) вполне ожидаем после долгого перерыва, и вины Джима тут нет, так за что его наказывать? Было бы не очень-то вежливо заставить его прекратить сейчас, не так ли?..       — Я в порядке, — решает Хамфри, оглядываясь через плечо, — можешь двигаться. — Он склоняется ближе к спинке кресла, кладёт покрытый испариной висок на скрещённые запястья и закрывает глаза. — У тебя не настолько большой, как тебе нравится думать, — поддевает он вполголоса. Но Джим слышит и со смешком наклоняется, чтобы прижать губы к бьющейся так быстро венке на его шее.        Затянутый в скользкий от лубриканта латекс фаллос мерно, с оттяжкой, двигается внутри, постепенно наращивая темп, всё чаще проезжается по набухающей железе простаты. В объятиях Джима эта не самая излюбленная Эплби форма интимной близости между мужчинами (хотя ему нравятся поцелуи до и объятия после) — и в не самой любимой позе — начинает приносить больше удовольствия, чем со всеми немногочисленными партнёрами прежде. Может быть, потому, что Джим не оставляет ему времени терзаться угрызениями совести. Хамфри просто некогда задумываться о том, как нелепо это действо по сути, и что будет, если их за ним кто-нибудь застанет. Джим то шепчет ему сентиментальные нежности, называя глупыми ласковыми именами (Хамфри не перестаёт им поражаться: сладкой конфеткой его ещё никто не называл), то — сдвинув воротник — прикусывает и тут же целует его шею. Когда Хамфри опускает правую ладонь вниз, чтобы позаботиться о своей эрекции, Джим берёт его мошонку в горсть и нежно массирует, перекатывая яички между пальцами. Выпустив, начинает ласкать чувствительное место за ними. Удовольствие вдруг нарастает так интенсивно, что Хамфри, с тихим удивлённым вскриком, который у него не получается сдержать, кончает, едва успевая накрыть головку эякулирующего члена ладонью, чуть не оставив потёки семени на обивке кресла.       — Так скоро? — горячо выдыхает Джим в его кудрявый затылок. — Я тоже уже почти…       Он продолжает толкаться бёдрами всё резче и быстрее ещё секунд десять, потом Хамфри слышит над ухом его победный возглас (Джим вообще оказывается довольно шумным), темп фрикций резко замедляется, ритм делается неровным, сбитым. В конце концов он полностью замирает, с протяжным стоном тесно прижимаясь всем телом, расплющивая ставшие до блаженства невесомыми яйца об узкие ягодицы любовника, смакуя последние секунды яркого оргазма.        Отдышавшись, Джим медленно выходит из него, придерживая края презерватива, и Хамфри наконец-то может отправиться в ванную, чтобы освежиться. Там он, намылив руки, ополаскивает член, тщательно проверяя чистоту за крайней плотью; потом, заметив на полке под зеркалом тюбик крема для рук, выдавливает немного на пальцы и наносит между ягодиц на припухшие края анального отверстия, неприятно натёртого и растянутого крупным фаллосом. Но Хэкер хотя бы не перепачкал ему там глубоко внутри спермой. Всё же Хамфри признаётся себе: с Джимом это было не так плохо. Если, конечно, не считать того, что выполнять подобного рода совместные упражнения в вертикальной плоскости совсем не так удобно, как некоторым почему-то кажется. Может быть, даёт себе наставление Хамфри, к следующему разу он достаточно привыкнет к улыбке Джима, чтобы не терять от неё голову совершенно и не соглашаться тут же на не вполне устраивающие его идеи. Может быть, в следующий раз — если он случится — у них даже получится дойти до спальни. А ещё, может быть, в следующий раз он пригласит Джима к себе...        После визита в редакцию Джим высаживает Хамфри у мраморных ступеней парадного крыльца офиса Кабинета и вручает папку с фотокопией полосы запланированного на понедельник выпуска газеты с их совместным творением. Вытаскивает из кармана блокнот, просит Хамфри продиктовать свой домашний номер. Потом вырывает другую страницу и со словами: «А это мой», — кладёт Хамфри в карман пиджака. Подмигивает: «Не услышу тебя до полуночи — разбужу, позвонив часа в три утра».       В кабинет к сэру Арнольду Хамфри идёт, будто по облакам.       Во время совещания высших чиновников, куда он передаёт материалы по проекту публикаций, его сияющий вид на мгновение привлекает цепкий взгляд сэра Джона Хальстеда.       Вечером Хамфри созванивается с Джимом — сугубо по рабочим вопросам, конечно. Они обмениваются новостями: публикация по мнению боссов обеих сторон получается просто великолепная, в результате им выдано благословение на дальнейшие, фактически, полный карт-бланш.       Может быть, предлагает Хэкер, место для следующей рабочей встречи выберет он? Не то чтобы ему не понравилось в «Атенеуме»… Хотя, если откровенно, то по правилам клуба ему пришлось надеть галстук в субботу, и это ему не слишком по нраву — признаётся он с улыбкой. Хамфри слышит по голосу, что он улыбается. И, конечно же, из-за этой улыбки (и этих бархатных интонаций) Хамфри тут же соглашается в следующий раз встретиться в любимом пабе Джима, — хотя не представляет, как они будут работать за крохотным колченогим столиком среди шумной публики, обсуждающей недавний футбольный матч.       — Там совсем не так плохо, как ты себе вообразил, — со смехом протестует Джим на том конце телефонного провода. — Да тебе даже пиво перельют в фужер для шампанского, если попросишь! — и Хамфри тоже не может удержаться от смешка: у Джима талант смешить его ужасно посредственными шутками, и этим талантом он явно собирается бесстыдно злоупотреблять и дальше.       — Кстати, Хамфри, о неофициальной составляющей нашего бюрокатическо-журналистского союза: у меня самые серьёзные намерения в этом плане. И как приличествует серьёзному человеку с серьёзными намерениями, я предлагаю вам серьёзные отношения… Ну, может, самую чуточку беззаботные и весёлые. Иными словами, я хочу подать свою кандидатуру на позицию вашего постоянного бойфренда. Надеюсь, вы не совершенно против рассмотреть такую возможность?        Боже, с него станется сочинить шутливое резюме и мотивационное (если не рекомендательное) письмо! Хамфри улыбается в трубку — интересно, Джим может сказать это по его голосу?       — Хорошо, мистер Хэкер. Предлагаю включить этот вопрос закрывающим пунктом в повестку следующей встречи. Думаю, времени у нас будет достаточно.       Он ещё не знает, что это не так: потому что сегодня ему не посчастливилось привлечь взгляд сэра Джона.

***

      Спустя чуть больше полутора месяцев по непонятной для Хэкера причине всё меняется: стоит только проекту с публикациями в прессе завершиться, Эплби больше не желает знать его. Джим пытается достучаться до него, вызвать на откровенный разговор. Он чем-то обидел Хамфри? Он готов извиниться, всё исправить… Но опускает руки, получив в ответ сначала упорное молчание, а потом, словно в насмешку — короткое письмо: уведомление в самых формальных выражениях о том, что Хамфри Эплби сердечно благодарит его за выполненную работу, но не видит смысла продолжать их дальнейшее знакомство. Хэкер отступает: не в его правилах преследовать того, кто настолько явно не заинтересован в его компании. Но тщеславие Хэкера задето, а ещё больше он разочарован тем, что — как он думает — Эплби всё это время просто-напросто играл с ним, влюблённым, как в первый раз; по всей видимости, решил совместить, пока длится сотрудничество, приятное с полезным. Ничего личного — с самого начала...       Они снова пересекаются спустя примерно полгода. На одном из парламентских комитетов, за которым Хэкер наблюдает с галереи для прессы. Джим издалека мгновенно узнаёт силуэт на той стороне конференц-зала в стайке секретарей и ассистентов свиты министра Кабинета.       В перерыве Джим сбегает вниз поздороваться. Просто не может удержаться. Подходя ближе, он замечает, каким измождённым Эплби стал. Бледным почти до прозрачности. Болезненно исхудавшим. Узкий галстук и тёмный костюм на нём ещё строже, что тоже делает его старше, — только декоративный платок винного оттенка единственным ярким пятном горит на груди, словно рана от выстрела. Кудри, которые Джиму так нравилось перебирать, коротко острижены. При виде Хэкера глаза Эплби зажигаются непонятным огнём, и почти тут же на его лице появляется надменное выражение, которого раньше Джиму никогда не приходилось видеть.       Разговор не клеится. Как он? — Прекрасно. — Всё ли в порядке? — Настолько, насколько можно ожидать. Хамфри держится с ним, словно с посторонним. С корректной обезличенной вежливостью правительственного секретаря, которую и должен ожидать представитель прессы. Ни больше, ни меньше. Хэкеру почти не верится: неужели этот незнакомец совсем недавно был его милым хорошим Хамфри?       Джим отводит его в сторону, подальше от любопытных ушей.       — Хамфри, я волновался за тебя… Ты выглядишь таким, — он старательно подбирает слова, — хрупким… — Тот вскидывает подбородок, у краешков сжавшихся до белизны губ появляются упрямые складки (разве раньше они были такими глубокими?.. И он не замечал этих полуседых прядок на висках). — Я правда не понимаю, что между нами произошло, Хамфри... ты исчез так внезапно, — Тот резко отводит взгляд, будто в смятении или от стыда. Джим вполголоса продолжает, в попытке выиграть хотя бы маленький намёк на слабую улыбку на этих бледных губах, которые в прошлом он столь часто целовал: — Неужели я был настолько бесталанным любовником? Мне казалось, у нас всё идёт хорошо. Если бы только я знал, что...       Хамфри опять вскидывает на него горящий этим странным лихорадочным огнём взгляд.       — Джим, пожалуйста, не надо… — Снова отводит глаза. — Дело в том, что мне кое-кто встретился... — Его голос становится глуше.       Чего-то такого Джим и ждал. И всё равно это ранит. Он старается не подать вида. Прикусывает язык, чтобы тут же не выпалить: «Кто он?» — потому что какая разница. Всё же затаённая меланхолия, с которой Хамфри говорит с ним, не даёт ему промолчать (а может быть, дело в уязвлённом тщеславии):       — И ты счастлив с ним? Только честно. Потому что ты выглядишь каким угодно, но не счастливым! — Глупо, он знает. И он слишком повысил голос, на них начинают оборачиваться.        Хамфри смотрит на него с пустым выражением на лице, словно не понимает, при чём здесь всё это. Невзирая ни на что, в Хэкере до сих пор живёт надежда: может быть, сейчас его Хамфри скажет, что допустил ошибку, запутался, что хочет вернуться, потому что тоже до сих пор не может забыть его… что ему нужна его помощь... — что угодно из этого!        В следующий момент Хэкер выслушивает негромкую, но прочувствованную (у Эплби даже проступает слабый румянец на щеках) отповедь, вся суть которой сводится к одному: его дела Хэкера совершенно не касаются; более того: не касались раньше, и — как Эплби искренне надеется — не коснутся в будущем.       Что ж, раз так, надоедать ему дольше и правда нет смысла. С тяжёлым сердцем (и пострадавшей гордостью) Джим возвращается на места для прессы. Может, они и правда никогда не были с Хамфри близки по-настоящему: просто некоторое время работали вместе и заодно занимались сексом.       Но он ещё не поверил в это до конца. Если бы он только знал, как найти нужные слова, чтобы Хамфри открылся и доверился ему, как прежде... Хэкер гонит эти мысли: ему ведь только что предельно ясно дали понять — это его не касается! Всё, хватит: он больше никогда и ни за что не хочет видеть Хамфри Эплби или слышать о нём. Даже если тот останется единственным источником информации во всём Уайтхолле и Вестминстере. Пусть даже главред «Реформ» поставит ему ультиматум. Уж лучше перейти в какой-нибудь глянец о садоводстве или вышивке для состоятельных скучающих домохозяек, чем снова попасться на крючок и позволить Эплби морочить себе голову!       И всё-таки, как ни убеждает себя Джим, ему не даёт покоя тот страх, что слышался ему за каждым резким словом Хамфри. Или это была игра его воображения? А та горечь, которая ему почудилась в прощальном взгляде Хамфри? Тот скрытый надлом, тайная хрупкость, которые, как ему кажется, он в нём видит теперь ещё яснее, чем прежде... Которые он не понимает, которые Хамфри не хочет или не может ему объяснить. До которых ему не должно быть совершенно никакого дела — теперь, когда они больше не вместе. И которые, тем не менее, ещё очень долго будут терзать его.