Сны и реалии

Обычный сентябрьский вечер, ещё согретый тёплым осенним солнцем, но уже обещающий более холодные ночи. Бурбон-стрит, цветные витрины магазинов и аромат сирени в воздухе. Рассматриваю людей, идущих мне навстречу. Интересно, что видят они? Молодого человека англо-саксонской внешности, с волной черных кудрей, с тонким узким носом и полными бледными губами. Скорее всего, какой-нибудь хиппи, - решат они и пройдут мимо, украдкой оглядываясь мне вслед. Я одет в чёрный шелковый блейзер черные же льняные брюки. И да, конечно, не забывайте мой чудесный синий шифоновый шарф – синий цвет, насыщенный, будто волны Эгейского моря, почти цвет электрик. Я люблю ощущение шёлка на теле – ощущение нежнейшего прикосновения лучшей и благороднейшей из тканей. Женщины бесстыдно разглядывают меня, и у каждой в глубине её глазах я замечаю огонёк желания. Я улыбаюсь каждой, пусть эта улыбка иллюзорно обещает им нечто большое, чем я могу предложить. А предложить я могу немногое. Например, бессмертие. Это же бесценный дар, - воскликнете вы и будете совершеннейшим образом неправы. С точки зрения человеческой природы это нонсенс, беспощаднейшая чушь, вызов самой природе. Да и потом, что хорошего – до скончания веков бродить по земле, наблюдая смену поколений, бесконечную череду смертей и рождений, не имея возможности поспособствовать этому. Конечно, бессмертный может застать величайшие открытия, сделанные учеными людьми, присутствовать при создании чудеснейших произведений искусства. Да, пожалуй, только искусство и помогает выжить затерявшимся среди веков. Искусство и религия. Пройти путь от язычника или нигилиста к чистейшему из праведников – что более достойно внимания? Только ощущая на себе подлинные страдания Христа или же нирвану Будды, ты начинаешь понимать. Вот за что я люблю Новый Орлеан – этот город с его старинной аристократической атмосферой и историей, в которой причудливо сплелись холодность и вычурность Европы и дикая магия Вуду, предрасполагает к неспешным пешим прогулкам, полностью погрузившись в себя. Вечность и покой, что вечность –могила даёт тебе покой-кровь?... На этот вопрос нет ответа, как бы не искал его я или же другой мой собрат. Мы - вампиры. Мы – Те-Кто-Охотится-За-Кровью. Сотни имён, сотни самых разных легенд и сказаний, объединенных общей идеей – идеей бессмертного мертвеца, восставшего из могилы и пьющего кровь человеческих жертв. Забавно, но в современном мире труднее скрываться под личиной человеческого существа, чем, скажем в Средневековье. О, Средние Века – любимая тема либералов-недоучек и учителей старших классов. Тогда было сложнее выжить, из-за того, что, несмотря на пропаганду католической церкви, люди продолжали быть суеверными, а, значит, они знали о нас всё. Почти всё. Хотя все эти приметы, как распознать вампира, смешны – мы отражаемся в зеркале, спокойно перенесём осиновый кол в сердце, хотя, замечу, это принесёт нам некоторые неудобства. И через поток мы тоже можем с лёгкостью перейти. Единственная правда в этих легендах то, что солнечный свет нам нетерпим, но и то древнейшие из нас могут спокойно разгуливать под палящими лучами солнца, не причиняя себе никакого вреда. Если смогут воспротивиться Сну. Вы спросите, могут ли вампиры ощущать те же чувства, что и человеческие. Бесспорно, могут. Но любовь ранит нас гораздо сильнее, чем смертных. Ведь мы переживаем не только счастливейшие минуты радости в объятиях любви, но и их старость, болезни, смерть. Когда-то я любил женщину, единственную в своём роде. Она умерла от чахотки, несчастная. Испания, девятнадцатый век. Страна, которая так старательно разрушила мой прежний облик чудовища. Пригород Мадрида, где я снял небольшой особняк, и маленькая девочка Анна, осиротевшая буквально на моих глазах. Бедная Анна. «Я целовал твои пальцы, И гладил тебя по волосам, Пусть тысячу лет назад на факт. Эти розы у моей могилы Прими в бессмертный дар себе, Моя красавица». Она любит декламировать стихи Борхеса и Гильена, когда серую каменную мостовую затапливает дождь. Она сидит в своём маленьком креслице, пожав под себя ноги в черных шерстяных чулках, и мелодично поёт испанские песенки, которые она когда-то слышала в кабаре. Мне нравится расчесывать её длинные волнистые чёрные волосы гребнем с драгоценными камнями. Мне нравится одевать её в платья по последней французской моде. Она похожа на хорошенькую куклу – та же фарфоровая кожа, большие голубые глаза и маленький рот. Она часто спрашивает меня, откуда я пришёл. Она всерьёз считает меня ангелом с картины Боттичелли «Плач по Иисусу Христу». Моя милая смертная девочка. Я знаю, что она больна, больна неизлечимо и страшно. Мне невыносимо слышать её хриплые стоны ночами, когда, разметав в бреду по подушке свои спутанные черные волосы, она зовёт меня по имени. Я искренне верю, что бледный призрак моей любви, любви человеческой, скрасит её последние дни. «Господин, Анне стало ещё хуже», - с тревогой глядит на мою бедную девочку монахиня-сиделка. И я начинаю рыдать кровавыми слезами, мысленно хороня свою единственную любовь. Моё бессилие убивает меня, а она, очнувшись от забытья, тонкой бледной детской ручкой тянется к моему лицу и пальчиками стирает кровавые слёзы моего траура. Она требует, чтобы я читал ей сказки. Страшные, добрые, грустные, весёлые. Она любит звук моего голоса и протестует, когда я отправляюсь охотиться. Я успокаиваю её обещанием скорого возвращения и целую её в чистый высокий лоб. Мой поцелуй холоден, но она этого не замечает – жар её тела гораздо больший, чем лёд моего поцелуя. Я убиваю, снова и снова возвращаясь к мыслям о моей Анне. Часы её сочтены, а мне так хочется хоть что-нибудь сделать для моего бедного дитя. Когда я возвращаюсь с охоты, заметно более человеческий, чем прежде, она уже одета в красивое бархатное платье цвета шартреза – точь-в-точь, как её глаза. Я удивлен и ослеплён её красотой, но я понимаю, что красота эта – последняя вспышка угасающего цветка. Понимает это и она. «Эта ночь слишком хороша для того, чтобы просто лежать в кровати и вести счёт моим хриплым вздохам. Подари мне себя этой ночью, мой прекрасный принц. Станцуем наш последний вальс, апофеоз нашей любви. Я хочу танцевать и чувствовать твои руки на моей талии, а твои губы на своих губах. Я хочу, чтобы ты запомнил меня счастливой и цветущей, пусть даже моя красота – всего лишь прощальная песнь перед смертью. Прошу тебя, мой прекрасный ангел, осталась всего лишь одна ночь.» И я, не скрывая кроваво-алых слёз, беру её пергаментно-бледную руку в свою ледяную ладонь. Она улыбается мне так невинно, но в её улыбке таится мудрость женщины, которая узнала жизнь, пусть и не так долго жила она на этом свете. Неторопливые па открывают сегодняшнюю ночь, вместо лучей прожектора нам будет светить голубоватым мягким светом луна. Я ощущаю соль на её губах. Что это, слёзы? Ты соль, Анна, Анна, соль. Мы уйдём по-английски, моя дорогая, не дождавшись аплодисментов. Нам не нужна музыка, она в нас самих – твой ритм сердца и ток крови по венам, шелест платья и шорох маленьких атласных туфелек, мои едва слышные шаги – наш вальс рождается под звуки наших тел. Я любил её сегодняшней ночью так, как никогда не любил до этого. Я был доволен тем, что вместо причащений священника она выбрала причащение моей плотью, вместо высоко духовной музыки – музыку наших стонов и невнятного бормотания. «Ты есть путь», - устало улыбнулась она, богохульственно перефразирую знаменитые слова Иисуса Христа. «Сие есть кровь Моя», - продолжаю я её слова и, разрезав своё запястье, пою её своей кровью – древней, как сам мир, густой и пряной. Она жадно пьёт, припав мягкими губами к моему запястью. Я слабею от блаженства и, когда она отрывается от меня, обессилено падаю на белый шелк постели. «Ты точно не передумала, красавица моя?» - нежно глажу её тоненькие пальчики. Она отвечает мне утвердительным кивком головы. Я мягко целую её губы, сладкие от моей собственной крови. Легкая улыбка скользит по её устам, и она засыпает – в первый раз спокойно. Я лежу рядом и держу мою бедную Анну за руку, слушая постепенно замедляющийся ритм её сердца. Скоро, совсем скоро он затихнет, и в комнате появится нежный запах шелкопряда – запах самой смерти. На рассвете, когда моё тело умрёт от обжигающего Солнечного Поцелуя, запах шелкопряда перемешается с запахом пепла. «Пора, Анна, пора». *** О, моя Анна! Даже после смерти ты не перестала быть моим ангелом-хранителем…или же искусительным бесом? Я проснулся в твоих холодных объятиях, окоченевшие руки надёжно защитили моё тело от губительных лучей солнца. Мою душу заполонила бесконечная тоска – даже сама Смерть не принимает меня. То-то хохочет, должно быть, в аду дьявол Сет, навеки заперший мою душу между небом и землёй! Обессилено сжав руки в кулаки, я разрыдался. Очнулся я только тогда, когда в ноздри мои ударил неприятный запах разлагающегося тела- в такой духоте оно проходит гораздо быстрее. Я накрыл тело моей бедной Анны смоченной в ледяной воде простынёй и распорядился монахине заказать пышную панихиду в церкви. На её вопрос, буду ли я присутствовать на печальной церемонии, я сослался на непоправимую скорбь и боль, которую причинила мне смерть Анны. Монахиня недоуменно пожала плечами, но благоразумно смолчала – негоже было вступать в полемику с благородным господином. О, как она ошибалась, считая меня благородным!...Чудовище, настоящее чудовище – вот кем я являлся. И даже сейчас, раскаиваясь во всех своих бесчисленных злодеяниях, я искренне жалел, что не обратил свою Анну в себе подобного! Мой нескончаемый эгоизм погубил мою душу. Но теперь я одинок, снова одинок…Я убил своего создателя, прекрасного принца зла Сета, мою дражайшую невесту Анжелику, своего самовлюбленного идеального мальчика Онилвина и вот теперь мой кровавый список пополнился ещё одним именем. Анна, хорошенькая сиротка из приюта, поразившая меня своей светлой мягкой красотой и не по годам мудрыми глазами. Она тогда уже была больна, но я, самонадеянный глупец, лишь усмехался в лицо этого алчущего зверя со зловонной пастью – Чёрной смерти. Ни благоприятный морской воздух южных морей, ни соли Мёртвого моря, ничто не смогло спасти мою возлюбленную от кончины. А моё малодушие милосердно убить её заставляло моё сердце содрогаться от безудержных рыданий. Наверное, мои глаза сейчас похожи на глаза румынских бочете – такие же красные и слезящиеся. Прости меня, моя Анна, но я не смогу подойти к твоему роскошному гробику, не смогу в последний раз посмотреть на твоё чистое, прекрасное лицо. Я слишком боюсь за свой рассудок. Я лишь принаряжу тебя в последний раз, надев твоё любимое платье нежно-розового цвета, почти цвета рассвета. В твои чёрные волосы я помещу дивные орхидеи – лишь они могут сравниться с твоей красотой. И свой медальон, что носил я несколько веков, вплоть от самого моего тёмного рождения –медальон в виде прекрасного серебристого ангела Габриэля, отдаю я тебе. Пусть он служит тебе ключом от входа в райские врата. Я не сомневаюсь, что ты попадёшь в рай, моя Анна, иначе бы Бог многое потерял, низвергнув такое прелестное дитя, как ты в пучины ада. Я стоял у окна, серебристые сумерки скрывали моё истинное лицо – лицо вампира, и наблюдал, как похоронная процессия увозит вдаль мою Анну. Лакированный гроб тёмно-вишнёвого цвета в сумерках приобретал мрачнейший чёрный цвет – слишком тяжело для такого хрупкого существа, как Анна! В комнате ещё витал аромат её духов, и моё сверхъестественное обоняние улавливало сладкие, пряные ноты смерти. Невыносимый запах, и никакой ветер не развеет его! Я пропитан им насквозь, каждая клетка моей кожи нестерпимо благоухает этим отравленным парфюмом.