Сны и реалии

Женщина в старых серых лохмотьях ковыляет босиком по потрескавшемуся асфальту. Стоит одуряющая жара, и каждый шаг вперёд даётся женщине с величайшим трудом. От её тела исходит малоприятный запах мочи, затхлости и гниющей плоти, и палящее солнце лишь усиливает тошнотворное зловоние. У женщины отсутствует половина лица. Вместо этой половины - черная маска из сгнившей плоти, сочащейся зловонной жидкостью. От носа осталась только сморщенная коричневатого цвета спинка, да торчащий вперёд хрящ. И лишь глаза – яркие, пронзительно-жёлтые, как у кошки, яростно горят на изуродованном лице. Женщина откидывает назад взлохмаченные седые волосы, что-то бормочет себе под нос и идёт дальше, покачиваясь, будто при дуновении ветра. *** - Поиграй со мной!- кричит Долли и убегает. Весёлый девчоночий смех разносится эхом по туманному лесу. - Долли, не ходи к Реке, не ходи туда!- надрывается Мириам и протягивает к дочери руки. Та лишь ещё пуще хохочет и бежит дальше, пока тоненькие ножки не подворачиваются и Долли с визгом кубарем летит вниз, острые камни по пути серьёзно ранят детское тельце, летят в стороны желтые пожухлые листья… Долли катится к реке. Белая как полотно Мириам срывается с места и бежит, бежит вдогонку за дочерью, но уже слишком поздно – слышится короткий визг и затем плес воды. Последнее, что видит Мириам, это длинные водные круги в том месте, куда упала Долли. И тогда Мириам кричит, срывая горло, кричит так, как может кричать только мать, теряющая своё дитя: - Демиан! Долли упала в Реку! Долли упала в Реку! И я, слышащий этот надрывный крик, чувствую, что моя кровь холодеет, а сердце, наоборот, начинает гнать кровь по венам в разы быстрее, но не справляется. Я рывком распахиваю входную дверь и бегу к Реке, не глядя на похожую на призрак Мириам. Я зову свою Долли, но её нигде нет. Река отвечает мне насмешливым молчанием. Это проклятое чудовище снова ухитрилось забрать себе ещё одну жертву, Я слышу, как вдали звучит сирена «Скорой» . Вероятно, Мириам уже успела вызвать службы. А вот и она – стоит, сцепив руки и смотрит на меня исподлобья, как волчица. Но это ложь, она так же повинна во всём этом кошмаре, как и я, как и мы все! И сейчас пришло время пожинать плоды урожая, чьи семена были посеяны ещё десять лет назад. Скоро старая ведьма всплывёт со дна Реки и совершит свою месть и после этого, надеюсь, упокоится навеки. Мириам с каменным лицом что-то диктовала шерифу. Возле неё маячили санитары – видимо, боялись что она вдруг упадёт в припадке или выкинет что-нибудь подобное. Но Мириам никогда не сделает этого – она скала, кремень. И именно её холодный и расчётливый ум стал виновен в страшном проклятии, что успела бросить нам умирающая старуха. *** Она прядёт своё шёлковое полотно второе тысячелетие подряд. Любовно разглаживая тонкими пальцами кроваво-красный шёлк, смотрит она задумчиво в заснеженную даль. Там метель заметает все следы – уже две тысячи лет снега. Она ждёт Его – усталого странника с глазами цвета льда. Встреча с ним судьбоносная – лишь раз в тысячу лет Его верный конь может преодолеть весь длинный путь до неё. Она откидывает непослушные черные пряди волос с уставшего задумчивого лица и снова принимается за работу. Мороз рисует на стёклах причудливые узоры, а белое солнце насмешливо дразнит её слепые глаза. Белые пальцы проворно прядут шёлк, белое на красном. Вдруг издали слышится громкий стук копыт. Ткачиха улыбается искусанными в кровь губами и останавливает прялку. Она запахивает черное полотно поплотнее, чтобы не было видно рваной раны в животе. В этом мире лучший шёлк получается только из своих собственных кишок. Согнувшись от боли, она ковыляет к двери, за которой слышится неторопливое фырканье коня. Толчок от себя, и она падает в объятия своего Странника. Тот одет в длинный чёрный плащ с капюшоном, скрывающим лицо. «Алтея», - прошептал-прошипел Странник и приник своими губами к окровавленным губам ткачихи. Его рука, нежно сжимающий тонкий стан Алтеи, похожа на паучью лапу. Рваная рана в животе начинает потихоньку зарубцовываться. *** Ким А-Джул сидела на плоской крыше школы и болтала босыми ногами. Осень в Корее выдалась на редкость тёплая и какая-то нежная. Легкий ветерок теребил иссиня-чёрные волосы Ким А-Джул. Рядом с ней лежала её любимая скрипка, тёмно-золотое дерево красиво блестело на ярком солнце. Ким А-Джул подолгу любила сидеть на этой крыше, иногда играя пустоте школьного двора бессмертную музыку Моцарта и Вивальди. Эхо скрипичной музыки, берущей за душу, раздавалось в обугленных, обнаживших своё гнилое нутро школьных коридорах. Там, в пустоте и темноте, где пахло старьём и едким запахом пепла, собирались в стаи единственные слушатели Ким А-Джул - серые тени, обезображенные, обгорелые и бессловесные, и лишь их свистящее дыхание и жуткие хрипы выдавали их местоположение. Ким А-Джул не боялась детей-призраков – они не причиняли ей никакого вреда. Она встала босыми ногами на раскаленный камень крыши, приложила скрипку к плечу и заиграла – каждый раз будто в последний, будто она снова стоит у себя на похоронах и играет, и холодный ветер разбрызгивает в стороны солёные слёзы. Бах, Соната № 1. Она услышала позади себя негромкий гул – дети-тени почти осмелились выползти на крышу, и сейчас она даже видела некоторые обезображенные огнём лица. Раздалось громкое шипение – один из теней опалил руку и та пошла кроваво-багровыми пятнами. Ким А-Джул сочувственно окинула взглядом корчащуюся фигуру и снова заиграла. Похороны матери, закрытый гроб, тётушка Пак, пытающаяся выглядеть несчастной, но похожая на дешевую шлюху – от всего этого у Ким А-Джул случился нервный срыв и она убежала – прямо с церемонии. Тётушка была вне себя, а маме было всё равно – она была холодна и уже издавала запахи гниения -её нашли только на десятый день её смерти. Потом Ким А-Джул не раз приходила на её могилку и играла ей Моцарта – мама всегда любила его. Мама всегда любила красные розы и «Реквием» Моцарта. Внезапно Ким А-Джул перестала играть . Она покачнулась, стоя на раскаленной крыше, а под ногами у неё зияла пропасть. Ким А-Джул закрыла глаза и сделала шаг вперёд. Одна босая нога застыла в воздухе, а вторая осталась на камне. Тени позади неё зашипели, загнусавили лязгающими, скрипучими голосами, и Ким А-Джул пришла в себя. Она осторожно спустилась с опасного бордюра и, одев туфли, направилась к двери, ведущей на пожарную лестницу. Она никогда не походила школьными коридорами. Ей казалось это неправильным.