Часть 1
28 июня 2019 г., 12:49
ой, то в поле бьют копыта в такт Бафомет — народный кандидат с нами Ктулху и Азатот — с нами тот, с кем придет весь ад(с)
— Дорогие выпускники! Будущие уважаемые коллеги… — Первое, блядь, сентября, — пробормотала Вельз себе под замёрзший нос (на улице стоял дождливый холод, и не только тихо-мирно стоял, но и забирался скользкими ледяными пальцами под куртку, херачил смертоносно-обжигающими каплями по сонному лицу; на улице стоял холод, а в лекционном зале сидели сто пятьдесят её блядских однокурсников и нихрена не нагревали помещение, бесполезные организмы), она это тихо пробормотала — не из уважения к священному храму науки, а чтобы не расходовать понапрасну благодать теплопродукции, но её все равно услышали. Антон, который рядом ниже прятал темно-рыжую, медную почти (и ведь не красит, пидор) макушку в ладони, энергично растирая красные уши (и не заснёшь, и согреешься — старый лайфхак, тысячелетний, можно сказать), обернулся длинным тягучим движением и фыркнул плечами и острым подбородком, и уже открыл рот, но тут его деловито пихнул в бок сосредоточенный на божественной профессорской мудрости Рафик, и Антон потерялся для нормального человеческого «дасколькоможнонахуйколлегихуеги». Рафик назад не повернулся, но в кругленькой линии плеч под белым халатом и в беленьком пушистом затылке было выписано все его неодобрение. Почему это блондинистое создание со светлыми очами непонятного цвета родители назвали Рафиком, не смог бы объяснить, наверное, даже сам Мендель, если бы воскрес и отвлекся от цветков гороха, но факт оставался фактом, а Рафик — Рафиком, а сверху — прямо над левым ухом — у Вельз закашляло неодобрительно и по-старостатски, и предупредительным кашлем дело не ограничилось: — Варвара Сергеевна… — Что случилось, Гаврила Александрович, — Вельз закаменела лопатками, но не голосом: с Гаврюшей требовалась разговаривать ласково и деликатно, по крайней мере с этого он раздувал ноздри шире обычного, а ещё очень красиво морщился высоким ясным челом, — что же вы нарушаете тишину и порядок на лекции? А, коллега? — Варвара, — ой, как страшно, пиздец, — Сергеевна. — Гаври… — Задние ряды, вам уже все известно про дифференциальный диагноз лихорадки неясного генеза, я не понимаю, — профессор Совушкин на самом деле не понимал очень мало, ну, судя по клиническим разборам, на которых он прикладывал к пациенту палец и уже мог определить состояние половины его болящих органов и систем, ну и вот это «выпускники» первого сентября и в восемь утра, шестой курс бы пережить, какие выпускники… Но Вельз почесала замёрзший нос, почти случайно уронила ручку, немножко попрактиковала позу «медицинская собака на лекции мордой вниз» — и вернулась глазами к слайдам. Впрочем, по традиции они были сделаны в ДальтоникПауэрПоинт: чёрный текст на коричневом фоне, зелёный — на фиолетовом, а про оранжевый не стоило и говорить, поэтому пришлось возвращаться к истокам врачебной (и просто) древности и записывать дифференциальный ряд из сотни известных и не очень известных болезней на слух. На слух Вельз не жаловалась, скорее на урчащие желудки соседей, но прошло только (сколько-сколько, блядь?!) — всего двадцать четыре минуты от начала лекции (и учебного года, ну ты и обнаглела, мать), а уже хотелось уронить голову на руки, уронить в пищеварительную систему быстрых и до пизды вредных углеводов (и заполировать это дело кофе из мразотного автомата на первом этаже поликлиники, в котором кофе продавалось вперемешку с бахилами), уронить честь и достоинство белого халата, потому что было первое сентября и вторник, и кроме первой лекции в их благословенном расписании стояла пара на другом конце города, и где — в онкодиспансере, и с прошлого года там вряд ли отремонтировали сортир, и это опять дырка в полу, правильно — хули пациентам с такими диагнозами какой-то внешний комфорт, чай не Европа, а… Поудобнее перехватить ручку («Никаких электронных конспектов! Буду проверять каждую лекцию, каж-ду-ю…»), поправить под тетрадкой сумку (и кто сказал, что писать за столом удобнее, только сумка на коленях, только десяток пакетов шмотья, сменки, еды, конспектов — учеба это праздник, а учеба в провинциальном меде не летит в пизду только при соблюдении некоторых условий), двадцать шесть минут, а через сорок пять положен перерыв, «будет ли?» — это, конечно, вопрос животрепещущий и дискутабельный (захочет профессор Совушкин промочить горло чаем — будет, попадёт ему с утра голубиное говно на лобовое стекло — ну, значит, без перерыва, полтора часа чистых медицинских знаний, впитывай — не обляпайся, на здоровье)… В конце концов, к сорок второй минуте силы покинули даже самых стойких (Рафик уже не расталкивал Антошу, удобно задремавшего на сложенных руках, у него у самого неуклонно падала круглая светлая башка, не держалась на плечах, а ведь Рафик терапию знал и любил — было у Вельз подозрение, что он и на участок бы пошёл не из-под палки, вот прям участковым бы пошёл, прибабахнутый). Но есть один бодрячком, Вельз уверена — или два, включая самого профессора — бессменный староста их маленькой, но гордой группы (блядь, из восьми человек — половина пидоры, из них половина пидорасы, а ещё Михаил, который хочет стать урологом, когда вырастет из личинки врача во врача, и Гаврик-староста, и сама Вельз, вообще, реально Варя-Варвара, но где вы видели варваров-врачей, а лорд Вельзевул — охуительный, ролевая модель и просто красавчик, святой Франциск Ассизский, который имел фетиш на облизывание прокаженных, не зря выбрал его идейным противником). А у Вельз свой идейный противник — ну, как идейный: идею перенести пару с онкодиспансерных ебеней на куда поближе, в ту же славную бсмпшку за первым номером, (если конечно, повезёт с преподом) поддержали все. Все-таки перерыв и возможность закутаться в контрабандой пронесённое в зал пальто («Вы на вокзале или будущие врачи?» — все равно что спрашивать «вы любите Гитлера или улыбаетесь при встрече», что, почему, зачем и как связано желание не сдохнуть в лекционном стойле с высокими потолками, огромными окнами и без отопления в плюс два на улице с потенциальной врачебной деятельностью, но…), и за кофе Вельз тащиться не решилась — сейчас коридоры под завязку, а пользоваться привилегией белого халата и расталкивать очереди аки Моисей воды Красного моря… Похуй, все равно там не кофе в автомате, а отходы кофейного производства, а у Антоши вот термокружка с хорошим, через ряд прошибает ароматом, заваренный с собой таскает, сука… — Если мы переносим, — Гаврюшенька весь деловой — пиздец — нарисовался рядом, снизошёл, спустился, в чёрных брючках и халат накрахмаленный, и ведь даже не с мамой живёт, чертила ебаный, Вельз хмыкнула, вспоминая как мелкие братья вчера перевернули на её сумку стакан с грязной акварельной водой, семья это охуенно, когда не ад, — то заявление будет необходимо подписа… — Достань палку из жопы, радость моя, если договоримся нормально, на словах… Если он там не работает, конечно. А то будет как всегда «я все равно потом на дежурстве и мне скучно, хули, сидите и вы со мной три ебаных часа»… Перерыв закончился — потому что профессор Совушкин вернулся и заухал по-совиному на тех несчастных, которые не успели спрятать следы преступного «верхняя одежда на лекции… а Шостакович в блокаду… картофельные очистки… фрак…» — и поэтому Антон не успел вставить своего ценного мнения, а Гаврила Александрович — возмущённого «Варвара… Сергеевна», а Рафик пил чай из термоса (он принципиально не употреблял кофе, и Вельз иногда подозревала в нем не человека, но порождение чьей-то больной извращенной фантазии), а лихорадка неясного генеза в итоге оказалась либо инфекцией, либо проклятым и многоликим соединительнотканным и аутоиммунным, либо тубиком. Ничего загадочного, Вельз даже расстроилась чутка. После лекции на улице ощутимо потеплело — градусов на пять, живем, и даже хляби небесные пока не изливались на головы студентов-медиков, расползающихся к остановкам, набивающихся по марикам и автобусам, по «клиническим базам», волею судеб (а чаще — слепой и безжалостной волей учебного управления) разбросанных по разным концам города, ну, ещё были автовладельцы, конечно… Конечно, Гаврюша оставался твердолобым уебком и за рулем, но общественного маршрута без пересадок до онкоебеней отсюда все равно не проложилось (с прошлого-то года), а идти там надо было далеко и через поле с бродячими собаками (собак Вельз не боялась, и они её не трогали тоже, а вот тащиться по свежей грязи… это сильно лень, и вообще). — На бензин скидываются все, — Антоша уже заполз на заднее сиденье (и Рафушку рядом уместил, вот змеюка — а Вельз, значит, одно вакантное место оставил), — Ва…ше темнейшее высочество изволит с нами? Гаврила Александрович молчал и тискал руль длинными пальцами. Красивыми, кстати, не зря в хирургию лез, уебок, уебище, уе… — Отвратительно, — сказала Вельз и неаккуратно уселась на переднее сиденье, место верности-смертности (в ДТП выживаемость хуже всего, заебись), неаккуратно, потому что рот ебала этикетную херню со «сначала седалище, потом ноги, элегантным движением, девушка…» Хуевушка. У врача нет пола, блядь, а на Вельз любимые серые штаны в мелкую-мелкую клеточку, а что у этого уебка машинные пороги грязные, так это… Заехать за едой они не успели, разумеется. Час перерыва поглотила педантичная упоротость их водителя правилами дорожного, блядь, движения (причём даже теми, о которых походу не подозревали остальные участники) — а ещё Вельз от нечего делать пялилась в зеркало заднего вида на сонное Тошино ебало (он сначала порывался куда-то воткнуть флэшку с «лучшими хитами группы Квин», но Гаврила Александрович поймал радио то ли с чтением Библии по ролям, то ли с анекдотами восьмидесятых, и кто баранку крутит, тот и музыку заказывает, конечно). Рафика видно не было, но и он поди дрых без задних ног (торчала только его круглая коленка, которая удобно пряталась под Тошиным рюкзаком с динозаврами). А Вельз спать было нельзя — во-первых, она играла роль штурмана, а во-вторых пошёл ты, Гаврила Александрович, со своим дипломатом… В багажник — с каких-то хуев нельзя, на заднем занято, поэтому правильно — помимо своих пакетов и сумки, Вельз сидела нагруженная ещё и дипломатом (судя по весу, их староста таскал в нем кирпичи для строительства собственной империи). Невыносимо тянуло проковырять обкусанным ногтем на чёрном кожаном боку какое-нибудь напутственное слово, но она крепилась. Пока не въехала, что последний оплот цивилизации в виде супермаркета они проехали, а дальше только поля, собаки, раки, и буфет с засохшими в причудливых позах булками. — Отвратительно, — сказала Вельз и разбудила Антона, у которого была еда — примерно всегда, примерно домашняя и в куче контейнеров, только ей не досталось ни блинчиков с мясом, ни куриного рулета, ни даже яблока, потому что вслед за Антоном проснулся Рафик, а Рафик и Тошина еда это была пара, благословленная на небесах. — Кролик ты, — пришлось подвести итоги, когда они выползли в грязь парковки, — кролик ты, Антош, — Вельз хотелось есть, всунуть тяжелый дипломат в чужие длинные пальцы, чтобы за фразу «и не женщина, и не врач» в адрес женщин-врачей на законодательном уровне разрешали отгрызать голову и новый шарф в красно-чёрную крупную клетку. — Я не кролик, я змея… Змей, мудрый, во… Скормил Рафику все блины и рад, «змей», впрочем — чужая душа не так чтобы потёмки: Антоша как начал шесть лет назад блины эти таскать и коленку круглую, соседскую задевать коленом, ладонью и рюкзаком, так и… Кролик, уши большие и дергаются, по грязи шаг и ещё шаг, Гаврила Александрович даже хлопает дверью машины аккуратно и выверено, не повезёт его будущей даме сердца, а это здесь при чем — а это все первое сентября виновато. И «дорогие будущие коллеги», тут бы зимы дожить, акушерство сдать… Пары они не перенесли. Перепод оказался въедливым дедом-говноедом, Вельз на всенепременнейшем опросе «куда планируете после окончания?» разыграла карту дурочки, но доиграть не получилось — «патологическая анатомия, целевое», дед оскорбился за себя и за весь мужской пол, ничего нового, но все равно устало-противно-лениво, спасибо Антону, он со своей «психиатрией» ака «это-не-мужская-профессия» в охуевших от жизни дедовых глазах упал ещё ниже, один Гаврила Александрович стоял в белом халате и воображаемых хирургических кольчужных перчатках и сиял, ну вот пусть он и отвечает классификацию ишемической болезни, от тысяча девятьсот семидесятого, правильно, года, угу… Обратно Вельз было не по пути. Ни с ним, ни вообще. Дождь заморосил снова, привязчиво, мелко, сумка весила килограммов десять, по ощущению, не по фактам, разумеется, жрать уже перехотелось, в принципе, эх, правильное питание, эх, режим, эх, врач, исцели себя сам… Собаки бежали навстречу молча, не лаяли, не рычали, сосредоточенно отбрасывая лапами сырую землю, с прямыми хвостами, одна, две, вон ещё — Вельз остановилась. Убегать нельзя, отворачиваться нельзя, и думать, что собаки хуже людей-мудаков — тоже. К трём часам раковые и не совсем раковые больные вместе с родственниками «на стрессе» успели опустошить буфет, но кое-что там все-таки осталось: картонного цвета сосиски отдельно, тесто — отдельно, птицы подберут, а собаки, они че — как ты к ним, так и они лезли к Вельз грязными мордами, свалявшейся на брюхе шерстью, тёплыми деликатными языками, куски сосиски исчезали, не успевая долететь до земли: — Отвратительные животные, — вон чёрная, с заломанным белым ухом, а эта кудряшка молотила по грязи хвостом, руки у Вельз теперь воняли псиной и сосисками, асептика и антисептика, блядь, — отврати-и-тельные, мои хорошие, мои… — Ешьте, — вчерашние сосиски в тесте были в тёплых собачьих глазах благодатью и счастьем, — ешьте, и вот когда здесь пойдёт этот мудень старый… Вельз ещё немного подумала над планом воспитать себе собачий бесславный легион и отправить его в атаку на препода, ну, дело же исключительно в настойчивости, терпении и количестве сосисок, но дождь снова с какого-то своего дождиного резона вдруг заторопился затопить и это длинное поле, и дорожку, на которой стояла Вельз и собаки, и собак, и сумку, и дорожку из белых крошек, по которой её могли бы найти в длинном поле, символизирующем то ли реку Стикс, отделяющую микрорайон новостроек от здания, куда шли, в основном, умирать; то ли благоустройство городских окраин — если бы это кому-то сподобилось, искать Вельз, ну точно. Собаки покружили над землёй, пропитанной запахом недавней благодати, и немножко проводили её до остановки. Ехать домой надо было час, и Вельз запихнула себя в угол маршрутки, а в себя наушники и какие-то из них слова, помогающие, конечно, не то чтобы слишком, но все же. Все же. Впереди маячила среда, последний учебный год в составе восьми боевых пидорасов и вся долгая (наверное) жизнь.
