Очертя защитный круг, не стесняюсь своих мук

прах — праху, радиоактивную пыль к радиоактивной пыли на белую мозайку людских скелетов, да на жалкие останки боевых флотилий(с)

Вельз в очередной раз не успела удиви… прихуеть с вязкого осеннего времени, слипшегося в бесформенный пельмень: вроде и пары привычно занимали все дни с темного утра до темного же и недосягаемого вечера, а вроде и наступил конец ноября. Вот как, блядь, он это сделал? Но он смог, хули, наступил и справился, а им пришлось… —… вы спрашиваете, как остановить горящего вьетнамца?! Схватить его сзади за шею и… — пришлось поскорее обратно в свои мысли, потому что если Вельз начинала прислушиваться к происходящему на лекции по медицине блядских катастроф, то ее выносило в тихую (недостаточно тихую для стен высшего образовательного учреждения) истерику. Во-первых, конечно, была непонятна глобальная цель сего цикла медицинских наук — в принципе, уже и шутить про «весь мир в труху» и радиоактивный пепел, мультяшно разлетающийся ракетами от Саратова до Флориды, было как-то неловко. Какие уж тут шутки, а они до сих пор разбирали отличия иприта от люизита и то, почему РСЧС расшифровывается как «Единая государственная система предупреждения и ликвидации чрезвычайных ситуаций». Но это были пары — длинные, невыносимо душные (по большей части из-за «предупреждения и ликвидации», «чрезвычайной и ситуации», но и потому, что занимались они в полуподвале, изнутри обшитом дешевеньким пластиком от пола до потолка и с увесистыми решетками на окнах — в таком месте особенно охуенно было смотреть «учебный фильм» про пожар в ночном клубе: они решили, что качок в душе Михаил не спасётся, кстати, застрянет в окне), а вот на лекциях — когда приходил читать заведующий — творился ебаный пиздец. Вельз искренне каждый раз умирала и возрождалась аки Феникс на каждом его заходе про «заговор фармкомпаний с целью установить порядок освидетельствования призывников, для того чтобы уменьшить обороноспособность Российской Федерации», а ведь ещё были зловещие Американцы с их психотропным излучением, те же горящие вьетнамцы, влияние таяния льдов на напряженность политической ситуации в мире вообще и вокруг Крыма в частности… — Аааа, — прошептала Вельз Антону в левое внимательное ухо — Тошенька-то просто угарал с этого пиздеца, хоть и сетовал иногда, что психиатрическая комиссия для всего их преподавательского состава это не роскошь, а средство первой помощи уже, — я не могу, сколько ещё? — Пять минут до перерыва, мать, — весело откликнулся он не поворачивая медной башки, — ты подожди, сейчас он тиранозавра начнёт показывать… Че думаешь, это остеохондроз или… — А вы почему не записываете, — у Гаврилы Александровича был слух рыси, обоняние совы… мозг кита и голос Второго Пришествия, — нам конспекты сдавать в конце цикла ему на подпись… И ходят сведения, что меньше десяти страниц за лекцию нельзя… Вельз посмотрела на двенадцатилистовую тетрадь «Каждый день» в мразотно-серую клеточку, которая немым укором лежала у неё на коленях. На обложке было написано кривоватым почерком «здесь безопасно», а в самой тетрадке пряталась тема первой лекции (как раз че-то про РСЧС, после чего Вельз окончательно удостоверилась, что все происходящее на этом цикле пройдёт мимо неё). Нет, серьёзно? За неполные шесть лет учебы она привыкла, что каждое слово имеет смысл. «Патогенез», «сердечный выброс», «дисплазия», «лейомиома», «интубация» — всё, за каждой ебаной буквой идёт ассоциация, все взаимосвязано, переплете… «Основная цель создания РСЧС — объединение усилий федеральных органов исполнительной власти, органов представительной и исполнительной власти субъектов Российской Федерации, органов местного самоуправления и организаций, их сил и средств в области предупреждения и ликвидации чрезвычайных ситуаций природного и техногенного характера, защиты от них населения и территорий в мирное время». Вельз перечитывала эту запись раза четыре, и каждый раз сбивалась где-то к середине пятого слова — о чем все это, нахуй? Зачем? А теперь неожиданно выяснялось, что кроме экзамена в зимнюю сессию (наравне с акушерством и гинекологией, которые по уровню психотропного воздействия на шестикурсников превосходили и госы, и аккредитацию, куда там американцам и их оружию), им надо конспекты предоставить на суд божий. — Уровень доказательности класса Д, — Антон тоже завозился обеспокоенно, очевидно, что за попытками не заржать в голос, про примитивный труд ручкой по бумаге он и не вспоминал, — я надеюсь? Мнение эксперта ака «одна-бабка-с-потока-сказала»? Их староста вздохнул совсем не по-старостатски и даже отшутился: — К сожалению, было проведено двойное слепое рандомизированное испытание — группы до нас уже их сдавали, и подпись не ставится, если меньше десяти страниц исписано. Да, их познания в области доказательной медицины ограничивались этим, но ведь славные традиции русского врачебного искусства это вам не какие-то западные загнивающие методы, так? Весь перерыв Вельз обшаривала глазами лекционный зал — надо было достать хоть фотографии чьих-то конспектов, в конце концов, цикл у них только через два заканчивался: по десять страниц на восемь лекций — было бы с чего паниковать, первый раз, что ли… Но ни одна знакомая рожа делиться честно спизженным у старших курсов не хотела — бля, да никто, никто не писал эту хуету, ну че вы в самом деле… Никто, кроме Гаврилы Александровича. И Рафика, но он уже показывал посуетившемуся Антоше, откуда и докуда переписывать. Вельз глубоко вздохнула и попыталась сделать нормальное лицо — в смысле, лицо человека, не знакомого с принципами феминизма и не слушающего русский рэп. — Гаврила, — «нет бога кроме советской эстрады и Кобзон — пророк ее», — Александрович, не будете ли вы так любезны, — «дорогие девушки нашей группы, в этот чудесный праздник я желаю вам оставаться такими же милыми и красивыми», — одолжить мне… Ну, то ли магия самоконтроля сработала, то ли звезды были в Венере, а мужчины с Марса, но через два дня у Вельз была исписанная катастрофической премудростью тетрадь (тоже «Каждый день», но потолще), а Гаврила Александрович даже не покривился профилем, забирая обратно свои драгоценные письмена. — Ух, бля, — сказала Вельз и потянулась открыть полуподвальное мрачное окошко, хоть и декабрем в утреннем темном воздухе пахло (в смысле — снегом и песко-соляной смесью на собачьих лапах и на человечьих уставших лицах), но в их «аудитории», очевидно не предназначенной для нахождения в ней живых организмов, уже стоял такой душман, хоть святых выноси, — ну, сегодня покажу эту хуету нашему инопланетному воинственному разуму и все, до января отмучаемся… Пара одногруппников сказали (хором), что им «дует», пара предложила первым «пересесть нахуй (на хуй)», Рафик улыбнулся и пожелал чумы на оба ваши дома, в смысле — доброго утра, а Михаил достал телефон и въебал музыку. Ну, как «музыку» — Вельз громко хмыкнула, потому что в чужом плейлисте «Владимирский централ» соседствовал с System of a Down, а ещё знакомый биточек вот прям сладко лёг на доктрину и их курса катастроф, и «военной доктрины РФ». — Я роняю Запад, — подхватила она нихуя не иронично, ну, может чуть-чуть — от звериной серьёзности они (большинство) отвыкли на первой, кажется практике (первый же курс и сразу «гнойка», отделение гнойной хирургии и веселый чувак с гангреной члена — пирсинг неудачно сделал человечек, бывает), а музыкальные паузы… Один раз на их группу наорал главный эпидемиолог области, а они всего лишь несколько (очень сильно) заебались после двухчасовой ебли на тему ревматологии, и стройным хором (и тихим, и на перерыве, так-то) начали подпевать Бутусову про «я хочу быть с тобой». Но если русский рок их худо-бедно объединял, то вот с другим жанром так не получалось. — Михаил Андреевич, — староста сделал страшные глаза — в них читалась вся трагедия русской нации. («Выключи русский рэп! — это просит старуха-мать. Сожги этот альбом! — это молит тебя дитя. Некрасиво и безвкусно! — это кричит родная земля»… ну, или как-то так, да), — ну вот зачем это? — Один раз живем, — подключился Антон от доски, на которой он в ожидании чу… преподавателя, рисовал розовым мелком пионы (больше похожие на семь слоёв мошонки в разрезе, почему-то), — Гаврила Александрович, почему бы и не под Ваню, вон даже Варвара Сергеевна, оказывается, знаток… Вельз покачала головой и засунулась в сумку за йогуртом — не поучимся, так позавтракаем: — Я не знаток, у меня три младших брата, Тош… — Ой ли, — Антон аж мелок и рисование хуё… хуйни своей бросил, — я тебя в прошлом году на Оксимироне видел… Не помню трека, на котором бы ты с закрытым ртом стояла. Глазастый хуй, Вельз только йогуртом закусила очередной собственный прыжок по лестнице в ад (Гаврила Александрович смотрел на них с подозрительной болью, как белый человек на аборигенском рынке). — Не, ну Оксимирон не в счёт, — сказала она уверенно, — а наш староста в прошлом месяце ходил на Льва, сука, Лещенко в филармонию — это нормально вообще? Вам двадцать три или семьдесят, Гаврила Александрович? — Я думал, что он умер уже, — восхищенно задохнулся Тошенька и перетек поближе к месту обитания возмущённо задышавшего старосты (действительно, а что такого-то — Лев, блядь, Лещенко). Но потом Рафик очнулся и любопытно спросил: «Кто, Оксимирон?» (или он спросил, кто такой Оксимирон), и Антон словил почти астматический статус (и тут же понёсся пояснять за культуру), и Вельз закрыла глаза, потому что кто-то из партии «дует» закрыл окно, и Ванечку Фейса сменила Надежда, что ли, Кадышева, а РСЧС расшифровывается как… Сдаваться конспектами они пошли вдвоём со старостой — остальные понадеялись на студенческий авось (Рафик сдал за три дня до конца цикла) и «как-нибудь потом». Кабинет заведующего кафедрой «Безопасности жизнедеятельности, медицины катастроф с курсом токсикологии» оказался неприветливо заперт, а на самой кафедре им приветливо сообщили, что «Георгий Фёдорович будет к трём». К трем, блядь. Вельз посмотрела на запястье — часы улыбались разлетом стрелок и половиной первого. Ехать сейчас домой было исключительно ради «поцеловать дверь» и обратно, Гаврила Александрович… Чужая фигура рядом с ней вырисовывалась страдающим монолитом — Гаврила Александрович жил тоже в относительных ебенях, и вообще… — Ну пошли хоть поедим, — сказала ему Вельз и попыталась приободриться душой, — только не в столовой, я там в повелителя мух в прошлый раз наигралась, не хочу больше гречку взглядом просеивать. В итоге, Гаврила Александрович забраковал «Мак» (то ли из патриотизма, то ли берег фигуру), а Вельз — заведение с пошлым названием «Чай и Кофе». А больше возле корпуса универса выбора особо не было, и поэтому они зашли в супермаркет: Вельз нацелилась на салат с нечеловеческим количеством майонеза, а её спутник (и молчаливый осуждатель) затарился цельнозерновой, что ли, булкой и тыквенным соком (хоть не в трехлитровой стеклянной банке, и на том спасибо). Студенты-медики умели потреблять пищу в любых, даже самых казалось бы неприспособленных для этого важного занятия местах — на лестнице за кафедрой микробиологии по крайней мере можно было сесть на подоконник и не ссать, что прибежит жирненько-опасный охранник. Не камеры, а муляжи потому что, и потому что Гаврила Александрович уступил Вельз половинку подоконника в теньке, а сам устроился в пыльных и косых лучах. И ел как человек, не как ходячий кодекс строителя коммунизма. — Слушай, — Вельз вспомнила вчерашнюю лекцию по госпитальной хирургии, — а ты видел у себя на практике, ну в своей классной больничке, — Гаврила Александрович был из соседнего города, так-то. Отправлен в сибирское село-миллионник из просто сибирского села за медицинской наукой и с наказом (договором о целевом обучении) вернуться в родные пенаты (единственную многопрофильную больницу на любовно приготовленное место хирурга), — видел пациентов с мезентериальным тромбозом? Там реально ничего нельзя сделать? Ну, как вот говорил вчера… Про медицину с ним говорить было лучше… всех других тем. Потому что Гаврила Александрович не любил мата, феминизма, русского рэпа, тех, кто пересекает двойную сплошную, американцев, китайцев, покупающих лес, своего городка, «уходящего под землю», больших дворняг, мелких попугаев, подгоревшей еды — а любил своё будущее отделение, куда приезжал каждый год летом, где дневал и ночевал сутками, ассистировал на операциях, ходил за хирургами не хвостиком, но солидным таким хвостом, а Вельз любила людей, которые горели. И похуй чем — Михаил ходил на митинги и носил на рюкзаке значок штаба Навального, Антоша тайком вставлял цитаты из баттлов во время ответа на паре, Рафик вымолил у неё блин, который Вельз спасла от братьев (а от Рафика не спасла), а Гаврила Александрович… — Я читал, ну, в учебнике старом, что гепарином отливали, исход все равно чаще неблагоприятный, но шанс есть, а сейчас предлагают тромбэктомию проводить, — он взмахивал цельнозерновой булкой как коагулятором, — но ты представь, что атеросклероз во всей системе брыжеечных артерий, и так просто не выйдет… — Они лежат и несколько суток мучаются, — у Гаврилы Александровича сильные пальцы и цепкие синие глаза, — в основном пожилые же, от шестидесяти и старше. Много видел, каждую неделю как минимум один-два. И мы ничего не делаем — по большому счету, даже на лапаратомию неохотно берут — все равно на столе смертность, кому это надо? Кому? В кабинете у заведующего стояли два цветочных горшка — пустые стояли, и когда Вельз с Гаврилой Александровичем вежливо туда заглянули: три часа одиннадцать минут, всё-таки, то увидели, как Георгий Фёдорович закапывал в один из них чайный пакетик. — Может, он хочет вырастить чайное дерево, — сказала Вельз на улице, пытаясь не закричать про комиссию по допуску к преподаванию, например, буквально вот борясь с собой очень сильно. Гаврила Александрович тоже боролся с собой, но через три метра все-таки улыбнулся — не разжимая губ, беззвучно и быстро, но Вельз успела заметить эту улыбку — не вымученно-снисходителеную, не вежливо-программную, а такую, от которой чужое лицо засветилось (или в ноябрьском почти-вечере выглянуло солнце. Или это последствия радиоактивного выброса, и они все не доживут до зимней сессии). Или через три метра Вельз поковыляла к остановке, а Гаврила Александрович спросил её в спину, не подвезти ли «Варвару Сергеевну» до дома. С подписанными твёрдой «медицино-катастрофической» рукой конспектами и Оксимироном в анамнезе. То ли из-за конца ноября (четырёх нет, а уже темнело, да рот ебала Вельз такой световой день), то ли потому что Лещенко — это не Стас Михайлов, то ли потому что в кумирах у Гаврилы Александровича ходила педиатр, которая первой настояла на необходимости лечить детей глюкокортикостероидами, и дети в пятидесятых перестали за несколько месяцев уходить от гломерулонефрита или всяких ювенильных артритов ревматоидных, или потому что улыбка шла чужому солдафонски-непроницаемому лицу, или хуй его знает, вообще. Вельз уточнила адрес регистрации и проживания. Свой, а потом и Гаврилы Александровича — примерный. Сказала, что на бензин вкинуть денег не имеет финансовых сил — салат выгреб остатки из кошелька, а на карте со стипендией мертвая мышь танцует ржигу-дрыгу. Вельз пошутила про изнасилование в ближайшей лесополосе (она была плохой феминисткой, серьёзно). Вельз наклонилась подтянуть носки. — Отвратительно, — сказала она на последнем светофоре, её многоэтажка торчала прямо за ним. — Завтра начинается гинекология. — Мне тоже не нравится, — вдруг сказал Гаврила Александрович, и никакая гендерная социализация не помешала им понять друг друга.