По ту сторону

      Сеул разделился на два лагеря после того, как развязались войны между двумя влиятельными мафиози. Доброжелательных жителей было больше, а те, кто стремился получить большой куш за выполнение задания от двух из мафиози, ушли на другую сторону. Часть города оградили высоким забором: за ним, по одну сторону, все было как и раньше. Полиция выполняла свои обязанности, дети ходили в детские сады и школы, взрослые работали. Пройти через высокую ограду было практически невозможно, с обеих сторон велся ожесточенный контроль. С той же стороны при попытке бежать не задумавшись убивали, вешая клеймо предателя.       У самого забора всегда слышались перестрелки и отчаянный вой машин, крики, взрывы и отборный мат. Никогда по той стороне не было спокойно: полуразрушенные небоскребы и дома, ежедневный страх, что ты случайно можешь перейти кому-то дорогу и не очнуться утром. Здесь никто не помнил о чистоте и порядке, здесь было темно в любое время года и в любое время суток, словно кто-то специально завесил эту часть темным широким полотном, закрывая доступ к небу и чистому воздуху.       Здесь росли беспризорниками, росли с револьвером за поясом и с готовностью убить вставшего на пути. Юнги с самого детства приспособился выживать, уроки отца и матери, которые были одними из членов крупной преступной группировки, не прошли даром, но матери пустили пулю в лоб, а отец слишком любил своего ребёнка, потому нашел лазейку в тайный подвал — лазейку на светлую сторону. Убитый горем отец поседел еще сильнее в пятьдесят четыре неполных года и не был готов потерять еще и любимого сына. — Я не хочу на ту сторону! — Юнги бунтовал, размахивая руками. — Отец, я должен помогать тебе здесь! — Твоя мать не хотела бы этого. — Она была частью этого! — А теперь ее нет...       Юнги понуро опускает голову и утирает кровь над ушибленной скулой. Очередная драка в подворотне с одним из чужаков для него отразилась ушибом, а для чужака — смертью. — Не могу рисковать последним, что у меня осталось. Нет времени, на той стороне о тебе позаботятся, — Мин старший обнимает Юнги и прижимает к себе, целуя в лоб. — Я тебя люблю.       Юнги морщится, но отца обнимает. Он давно уже не ребенок, ему двадцать четыре, но отца ослушаться не в праве. — И я тебя.

***

      В этом подвале не сыро, как в других, где шарятся замученные голодом крысы. Этот подвал — прямой мост на ту сторону, и уже здесь пахнет иначе. Отец ушел, осталась лишь приятная женщина. Таких у него на стороне Юнги не видел.       В подранных на коленах джинсах, в черных берцах и длинной темно-зеленой кофте со всевозможными замками и карманами Мину совершенно не стыдно стоять перед дамой в строгой юбке и выглаженной белой блузке. На их темной стороне женщины ходят в другой одежде, в коротких топах и брюках, чтобы удобнее было драться и убивать. Растрепанные, красивые и страстные, с которыми боишься засыпать после секса, потому что могут убить, не моргнув глазом. Здесь же — ангельская женщина, улыбается не ядовито и волосы ее красиво уложены, а не растрёпанны. — Вас берет на попечительство семья Пак, — мягко говорит она. — Ваш отец вложил огромные сбережения для того, чтобы Вы попали в наш лагерь и без проблем здесь остались, но сначала Вы должны пройти психологические тесты. Для Вас каждый год они будут проводиться, чтобы мы знали, что Вы можете остаться здесь без нанесения ущерба нашему миру. — Пф.       Женщина ведет бровью и приглашает психолога, а Юнги, чтобы не подвести отца, ловко маневрирует в ответах и лжи, наученный жизнью. На вопрос «можете ли Вы убить?» Юнги отвечает «нет», но в душе знает, что может. И на все подобные вопросы его ответы звучат прилежно, и уже через час он оказывается в другом лагере.       Чистый воздух, яркий свет, от которого приходится морщиться. Облака и абсолютная тишина. Люди здесь не шатаются по углам, а снуют туда-сюда и смеются, разговаривают между собой и дружелюбно улыбаются всем прохожим. К такому месту он не привык, как и к его новому дому в семье Пак.       Спавшему на подранном матрасе в крови и сперме Юнги предлагают царское ложе, позолоченную белую кровать с балдахином, и Мин чувствует себя ебаной принцессой. Переодеваться Юнги отказывается, валяется в своей одежде на чистом покрывале новой кровати и пялится в потолок, пока не слышит звонкий нежный голос. — Мам! Пап! Я дома!..       А они уже долго спорят на кухне и, пожалуй, это впервые, когда Чимин видит, что мать и отец в чём-то не согласны. По обрывкам фраз особо ничего не понятно, но любопытство всегда было сильнее мальчика, и поэтому Чим сидит на лестнице и прислушивается к голосам.       К вечеру в доме становится по прежнему тихо, и за ужином Чимину рассказывают новости.       Госпожа Пак по своей сути была очень доброй и, будучи женой влиятельного человека, она занималась благотворительностью и основном была зациклена на своём центре. В нем люди из так называемого темного лагеря могли начать новую жизнь. Но для этого они сначала проводили несколько месяцев в центре, где с ними работали лучшие психологи и различные учителя. Там же они могли получить профессию или сдать экзамен для поступления в известные вузы светлых лагерей.       Отец Чимина, Седжин, совершенно не поддерживал жену в таких начинаниях, но и запретить не мог. По мнению старшего Пака, побывав там, никто уже не сможет измениться, а люди с той стороны могут навредить обществу светлых. Пак старший знал это не понаслышке. Во время бунта тёмных он принимал участие в защите Шайна.       Поэтому, когда Чимину рассказали, что их семья возьмёт под опеку человека с той стороны, он сразу знал, чья эта мысль. — Ты же помнишь дедушку Джено? — Да, — Чимин тут же вспоминает милого соседа, который часто нянчился с ним. — Так вот, это сын его родного брата. Его в своё время ошибочно осудили, ну и... Вот...       Чимин тихо вздохнул и уткнулся взглядом в тарелку.       Мальчик с самого детства рос в Шайне. Его окружала любовь и безопасность. По началу это казалось просто идеальным миром. На улицах никогда не было мусора или бродячих животных и людей. Женщины спокойно оставляли коляски с младенцами в парках, что были почти под каждым дом, и могли отойти в магазин и не волноваться за малыша.       В Шайне никто не нападет на тебя, никто не оскорбит и не угонит твою машину. Весь город был чист и богат. Так называемый рай на Земле.       И Пак всю жизнь наивно полагал, что просто все добрые и все так всегда, что нет злых, нет того лагеря за стеной. Но в свои шестнадцать мальчик понял простую истину: этот мир держится на страхе. Всего одно нарушение правил — и тебя отправляют за стену раз и навсегда.

***

      Когда родители просят не беспокоить гостя до обеда и только после отправиться с ним по магазинам, Чимин не может усидеть на месте и то и дело поглядывает на часы. Ровно за пять минут до часа Пак уже стоит у двери и гипнотизирует стрелки. В двенадцать пятьдесят девять, он стучится в дверь и замирает.       Юнги по привычке дергается и хватается за пояс, но понимает, что оружия у него за поясом нет. Ничего нет, все пришлось оставить в доме у отца, иначе бы его попросту сюда не пустили. Рефлексы оставить Юнги, наверное, никогда не сможет, но знает, что за этой дверью его не ждёт что-то страшное. Привыкнуть просто нужно, что убить тебя здесь никто не собирается. — Войдите, — абсолютно безразлично хрипло кидает Юнги и перекидывает одну ногу на другую, подкладывая ладони под голову.       Чимин приоткрывает дверь и сначала просовывает только голову, шепчет что-то похожее на «привет» и уже входит полностью. — Мне сказали сходить с Вами в кафе, а потом за вещами.       Пак поднимает глаза на незнакомца и с интересом разглядывает подранные вещи на его хрупком тощем теле. — Ой, простите! Я, кстати, Чимин, вот! Пак Чимин.       Юнги не видел таких мальчиков. Таких сладких мальчиков можно было встретить только в порно с хештэгом «деддикинк». Пухленькое личико, большие любопытные карие глаза, обрамленные пушистым рядом черных ресничек, прямой носик и безмерно пухлые блестящие губы. Волосы худощавого явно недоедающего нового знакомого Пак Чимина были выкрашены в розовый нежный цвет, открытая белая рубашка с широким вырезом открывала вид на острые ключицы и длинную шею, но прятала в длинных рукавах руки и пальцы, как оказалось через пару мгновений, увешанные кольцами. Чимин поправляет волосы, зачёсывая пухлыми пальчиками их назад, а Юнги хмурится, изучая новую на вид пятнадцатилетнюю няньку. — Мин Юнги. Кафе и вещи обязательно? — криво улыбнувшись, взрослый хулиган заводит язык за щеку. — Очень приятно. Да, тем более время обеда, я та-а-ак голоден!       Конечно, по меркам Юнги, который мог не есть несколько дней подряд, Чимин не то что бы был очень голодным, он был сытым достаточно, чтобы не есть до завтра, как минимум. Пак нервозно облизывает губки и разглядывает нового сожителя. Его взгляд тормозит на большой ране над скулой и мальчик вскрикивает. — Ой, там к-кровь течёт! Надо скорую! — Не ори, господи! — Юнги морщится. Сейчас Чимин чем-то да напомнил все те сирены, что воют по закоулкам мертвого города, погрязшего в убийствах и смертях. — Если ты так хочешь помочь, не ори. — П-простите. Позвать доктора? Или хотите я обработаю, я умею, нас учили, — Чим осмеливается подойти ближе, чтобы рассмотреть повреждение, — т-тебя что, кошечка царапнула так сильно? — забывается немного, незаметно переходя на неформальный стиль общения.       Юнги садится перед Чимином, свешивая ноги с кровати, и внимательно рассматривает его лицо снизу вверх. Ближе младший еще красивее. — Кошечка, — хмыкает Юнги, вспоминая мертвое тело, упавшее в подворотне. — Лучше обработай сам, малышня. — Л-ладно, — Чимин смущённо краснеет и убегает в ванну. Возвращается он с перекисью и ватками, а также с пачкой розовых пластырей. — Позволишь прикоснуться к тебе, чтобы обработать?       Да, в Шайне все были сильно помешаны на границах личного пространства человека. — Конечно, касайся сколько влезет, — Юнги хрустит шеей и вскидывает брови, разглядывая в пухлых лапках розовые пластыри. — И эту хрень ты мне будешь лепить на лицо? — Сначала надо промыть, — Чимин смачивает ватку и осторожно касается ранки, — если будет сильно больно, сразу говори.       Он увлеченно смывает кровь, даже не замечая, что из-за наклона рубашка опустилась, и теперь на Мина из разреза смотрели молочная кожа и подкачанное тело. — Сильно больно — это когда тебе колено простреливают. Или плечо. Больнее, когда рана не сквозная и приходится доставать и зашивать, — ворчит Юнги, подставляя лицо под заботливые ручки Чимина.       Взгляд скашивается в разрез, и старший просто залипает. — Боже... Это ужасно, что такое происходит. Надеюсь, Господь избавит Вас от боли впредь. Я и моя семья будем Вас оберегать.       Мини клеит пластырь и отстраняется, любуясь своей работой. — Я атеист, но спасибо, малыш.

***

      Чимин почти за руку тащит его в кафе, рассказывая без умолку про свои десятки кружков и воскресную школу. Кафе оказывается дорогущим рестораном, как и весь Шайн, все белое и буквально блестит чистотой. — Давайте сядем на веранде? Или хотите внутри? — Давай на веранде. И давай на ты.       Юнги слушает Чимина в пол уха, фильтрует всю болтовню и чувствует себя придурком с розовым пластырем над скулой, но никто не обращает на это внимание, а если обращает, то с улыбкой.       Чимин заказывает много-много всего и ест, как ребёнок, пачкаясь и смеясь. Мину он тоже не даёт покоя и буквально насильно пихает палочки в рот. — Ешь и быстро поправишься!       Юнги послушно открывает рот, закатывая глаза, и тут да, согласен, от еды он отказаться не готов.

***

      Месяц пролетает незаметно. Юнги просыпается один в большой постели, потягивается, вытягивая руки вверх, и сладко зевает.       Целый месяц без драк.       Без убийств.       Без насилия.       Целый месяц как в раю с надоедливым назойливым ангелом.       Смотря на свои растрепанные темные волосы, Юнги чистит зубы в своей ванной комнате. Принимает душ, и неожиданно осознает, что привязался к Чимину.       Чимин как всегда уже во всю бегает по дому, скользит своими белыми носочками по паркету и падает несколько раз. Этот мальчишка вечно куда-то бежит: в школу, на танцы, на хор, в церковь, к репетитору, кормить коров на ферме или гулять с друзьями. Но несмотря на все это он всегда успевал уделять время Юнги и даже начал называть старшим братом.       Сегодня не исключение. И Пак, на ходу завязывая шнурки и допивая чай, прыгает мимо комнаты Юнги на одной ноге. — Привет, хён. Хорошего дня, хён, не забудь покушать, хён!       Юнги выглядывает в коридор и невольно улыбается. — Эй! А обнять хёна?       Чимин ставит кружку и рюкзак на пол, завязывает наконец шнурок и прыгает на Юнги с объятиями. — Без этого никак!       Юнги прижимает младшего к себе и осторожно опускает на ноги. — Не опоздай, внимательно переходи через дорогу.       За Чимином хлопает дверь, а Юнги выдыхает смущение. Воспоминания о старом месте, о темном лагере, стерлись из памяти почти окончательно. Радует то, что здесь, в большом «дворце» семьи Пак оказался спортзал, и Мин мог тренироваться в рукопашном бою и отрабатывать отточенную реакцию.       Мин как-то пропускает тот момент, что задумался о Чимине. И опоминается только в его комнате.       Мебель белая, простыни и шторы, ковер нежно-розовые. На тумбе у туалетного столика куча косметики и парфюмерии, на стенах вышивки. Здесь царит идеальный порядок, и кровать Чимина кажется намного уютнее. У Чимина на полках медали и кубки, и сперва кажется, что все это у него за красивую улыбку и заразительный смех. Но Юнги видел шрамы на коленях от постоянных падений, стертые в кровь пятки и взгляд мелкого, когда никто не смотрит. В одиночестве Чимин не улыбался, и это выглядело как что-то неестественное, что-то неправильное. — И как он все успевает...       Старший проходится вдоль стены, берет в руки рамку с фотографией и гладит стекло пальцем в том месте, где застыл улыбающийся ангелок.       У Чимина большой рабочий стол, тут он проводит по пол ночи за уроками и рисованием. На стене перед ним куча стикеров с формулами и записями и большой плакат с сводкой самых главных правил жителей Шайна.

«Не лги» «Не бей» «Не оскорбляй» «Не кради» «Помогай» «Мы одна семья, и все за всех!» «Законен только тот брак, что принесёт потомство. Женщина любит мужчину, мужчина женщину. И никак иначе» «Учись, тебе всегда есть куда расти» «Не сдавайся» «Не спорь с теми, кто мудрей тебя» «Алкоголь и наркотики — дети дьявола» «Без веры ты слаб»

      А ниже лежала приоткрытая записная книжка. Её Мин уже видел, в ней мальчик записывал все свои «грехи», чтобы потом отмолить их в церкви.       Вечером Юнги и Чимин сидят в комнате Мина и тихо разговаривают. Младший увлеченно рассказывает о книгах, потом о цветных блокнотиках, и Юнги вспоминает записную книжку с «грехами». — Чимин, а что ты самое плохое делал в жизни? — Ну... На самом деле довольно много всего... — мальчишка хихикает и переходит на шепот, — однажды в школе мне дали попробовать курить сигареты, но мне не понравилось.       Юнги громко смеется, запрокидывая голову, и разваливается на кровати, подпирая щеку ладонью. — Хотел бы ты попробовать алкоголь? — Да, это интересно, просто для опыта, но... Боженька покарает меня за это, — Чимин смущённо ложится на другую сторону кровати. — А ты?       Старший с загадочной улыбкой открывает тумбу у кровати и достает из нее небольшую фляжку с коньяком. Он служил обезболивающим при физических и душевных ранениях, и черт знает, как ему удалось пронести любимый напиток на эту сторону. — Если интересно, то можем выпить. Она полная, — Юнги откручивает крышечку, внимательно смотря за растущими глазами Чимина. — Это коньяк, а боженьке мы не скажем.       Чимин немного мешкается, но флягу принимает. Что такое коньяк мальчик, конечно, не знает, потому для начала нюхает. — Боженька все видит, а вот родителям не говори.       С этими словами Чим делает первый глоток и морщится, утирая ротик тыльной стороной ладони. — Ну как? — Юнги смеется с мордашки Пака и делает глоток из фляги после Чимина, облизывая горькие губы. — Не вкусно, но хочу ещё, — он тянет ручки к фляге и хитро улыбается. — Чимин, это очень крепкий алкоголь... — но младший уже отбирает сосуд и делает еще пару глотков.       Организму мальчика хватает пяти глотков, чтобы разум опьянел. Флягу пришлось отобрать, а Чимин захотел пооткровенничать. — Однажды, — Чимин уже звёздочкой лежит на чужой кровати и смотрит в потолок, — я решил сходить на крышу в школе, у нас там скамейки и можно отдохнуть, так вот, я дошёл до последнего этажа, а там... Там было два парня и они... Ну... — Ну? — Юнги ведет бровью, разглядывая нежное лицо Чимина с покрасневшими щёчками.       Пак прикасается к своим губам и прикрывает глаза. — Целовались... Обнимали друг друга, трогали... где нельзя.       Юнги не улавливает связи. — И... что? Они, наверное, любят друг друга. — Нет, — Чимин садится в кровати и качает головой, — мужчина не может любить мужчину. «Законен только тот брак, что может принести потомство. Мужчина любит женщину, женщина мужчину. И никак иначе»!       Юнги обращает внимание на то, как Чимин трогает свои пухлые губы, с точностью до ста двадцати процентов он может сказать, что младшему было не противно смотреть на целующихся мальчиков. Напротив, ему нравилось, и сейчас голова Пака явно была наполнена мыслями об этом. — Все это чепуха. У любви нет половой принадлежности. — У любви нет, зато у закона есть, — Чимин ложится обратно и тихо вздыхает, рассматривая потолок, — ты когда-нибудь целовался? — Чимин, я не только целовался. А ты? — Получается, ты женат?! — округляет глаза Пак. — Или у вас можно делать такое не с женой?       Юнги снова смеется, пьяно выдыхая. — Можно все, что угодно. Там люди живут по одному правилу: «Придумай правило сам». — Понятно, — Пак устало выдыхает и устраивается на подушке, чуть ближе к Юнги, — расскажи что-нибудь. — Хочешь узнать о том месте? — Нет, — он поворачивается на бок и смотрит на старшего, — о тебе. — Я — часть того места, Чимин.       Юнги позволяет себе коснуться Чимина без разрешения, укладывает на розовую макушку ладонь и соскальзывает ею по лицу, поглаживая большим пальцем щеку. За всю жизнь Мин ни к кому так не был привязан, как к этому трудолюбивому ангелочку. Чимин замирает и чуть испуганно смотрит на Юнги. Его впервые коснулись, не спрашивая на это разрешения. Его в первые коснулись так, что бабочки в животе и пальчики покалывает странно. — Если тебе интересно, то у меня есть отец. Матери не стало прошлой осенью, ее убили, — шепчет Юнги, сглатывая. — Отец хотел меня спасти, он корит себя за ее смерть, хотя, по сути не виноват.       Чимин ничего не отвечает, лишь смотрит соболезнующе. Переборов свой страх, Пак укладывает руку поверх миновой, чтобы показать, что сейчас он рядом. — Когда это все случилось, ты еще не родился. Мне было пять, первая бомба приземлилась на сейчас существующей границе, на востоке, позже там возвели огромный забор по решению правительства. Я был на том месте, где произошел первый взрыв. Ходят слухи, что там возможно перебраться на эту сторону, но это всего лишь слухи, — Юнги хмыкает. — Почти пять лет мне не разрешали выходить из дома, я был слабым местом своих влиятельных родителей и мог подвести их просто своим существованием. Но они не теряли время, по очереди обучали меня искусству боя, реакции, владению оружием. В двенадцать меня перестали прятать, я был мальчишкой на побегушках, помогал родителям и их союзникам. В четырнадцать я впервые... убил человека. Хладнокровно пустил пулю в лоб. Я стал лучше своих сверстников, — Юнги хмурит брови, сдвигая те на переносице, — я становился лучше взрослых, рос в глазах родителей. Вот как ты гордость для родителей здесь, я был гордостью там. На моих руках много крови. Очень много.       Чимин тяжело сглатывает. Все это кажется чем-то таким далёким. И нереальным. Чимин не видит в глазах Мина зверя, который может убить, не видит на его руках крови. — Все это, — Чимин укладывает свою ладонь на щеку старшего, дублирует его движение, — осталось там, за стеной. И ты, который лежит здесь со мной, не тот, что убил кого-то. И... Ты не должен винить себя, ты сделал это, чтобы выжить. — Самое ужасное, Чимини, что я не жалею.       Юнги горько усмехается, и его так ведет от приятного касания к щеке, что он прикрывает глаза и тихо мычит. Он не приучен к ласке, но Чимин научил и показал, что это такое. Чимин зарывается пальцами в его волосы и прикрывает глаза. Он смелеет и ложится ближе, носом утыкаясь в грудную клетку старшего. — Здесь тебе не придётся делать этого. Я не дам тебя в обиду. — Лучше давай наоборот. Это я не дам тебя в обиду, — и чуть помедлив, — ты мне нравишься.       Чимин открывает глаза и довольно улыбается. — Ух ты, я думал, что бешу тебя. Получается, мы теперь как настоящие братья?       Все же воспитание не даёт мальчику думать о другом смысле этой фразы. — Ты? Бесишь меня? — Юнги, если честно, немного расстраивается, натянуто улыбается, но потом резко затягивает младшего в объятия и щекочет, проходясь длинными пальцами по хрупким бокам. — Что за глупости!       Чимин взвизгивает и громко хохочет, пытаясь отбиться от длинных пальцев. — Х-хё-н, н-не надо!       А Юнги утопает в этом звонком переливистом смехе, в который безоговорочно влюбляется снова и снова. — Ладно, ладно...       Чимин растрёпанный и пьяный, с красными щечками и приоткрытыми губами, лежит звёздочкой на кровати и пытается отдышаться. Его рубаха чуть задралась и из под неё выглядывал подтянутый животик. Юнги, не задумываясь, кладет кончики пальцев на оголенный кусочек живота Чимина и ведет ими вверх, чтобы задрать рубашку. Только после того как замечает на себе испуганный взгляд карих чистых глаз, он пытается увести все в шутку, коря себя за то, что хотел всего лишь об этом подумать, но спроецировал в жизни. — М-м, качаешься? — Мин криво, но очень красиво улыбается.       Чимин заливается краской и кивает нервно. Кожа горит огнём и внизу живота завязывается странное чувство. Чимину нравится.       Но нельзя. — Я... Наверное, пойду... — говорит, но с места не двигается.       Юнги отпускает Чимина, желая спокойной ночи, и разваливается на кровати. Всю ночь он не спит и думает над тем, что случилось этим вечером, прокручивает крышку от фляги и понимает, что...

Угораздило же его влюбиться в светлого, влюбиться в Чимина.