По ту сторону

За пару дней шов почти стягивается и болит все меньше. Чимин уже не плачет от боли и не мечется по грязному матрасу в припадках. Мальчик все больше улыбался и сам вставал, иногда даже осмеливался выглядывать в разбитые окна, чтобы насладиться кровавыми закатами на затянутом небе. Его белая толстовочка уже покрылась плотным слоем грязи и крови, но Пак отказывался переодеться во что-то местное. Будто так он хоть немного останется собой — мальчиком из Шайна. Запасы мармелада и вкусностей подходили к концу, и Пак уже более покорно ел похлёбки, приготовленные Мином, закусывая их твёрдым хлебом. — Скажи мне, как ты попал на эту сторону? Я боюсь представить, что бы могло случиться, если не Рей и Бон. Озвучить, что Чимини мог умереть, и об этом никто бы никогда не узнал, еще страшнее. Думать об этом тоже оказалось невыносимо тяжело, так что Юнги встряхивает головой, внимательно наблюдая за тем, как Пак покорно поедает чёрствый кусок хлеба, обмакивая в бульон. — Ты плохого обо мне мнения, — говорит Пак, запихивая за щеки еду, — я прожил тут целых три дня в поисках тебя, перед тем, как они меня схватили и пытались убить. Он вытирает испачканные губки тыльной стороной ладони и довольно облизывается. Конечно сейчас бы хотелось ещё выпить чаю с молоком и маминым печеньем, но мама так далеко… Юнги качает головой, поджимая губы. Их вечера однообразны, но очень уютны. Старший топит камин, размешивая вчерашние дрова, и комната заливается теплым огненным цветом. Потрескивание дров для двух влюбленных — услада для ушей; они, пододвинув старый грязный матрас, служащий кроватью, греются в объятиях друг друга и тихо разговаривают, улыбаясь. Чимин по-прежнему в своей пыльной, когда-то белой толстовке, джинсы Юнги заставил сменить на теплые штаны, а на ноги надеть шерстяные носки. Из старого шкафа Мин достал два больших теплых пледа и одеяло. Ночью холодает, и Юнги рад, что нашел время починить камин до того, как отец направил его в Шайн. — Знаешь, с тобой мне даже тут уютно, — тихо шепчет Пак, утыкаясь в шею парня и прикрывая глаза, — и теперь… Мне совсем-совсем не стыдно и не совестно за то, что я люблю тебя. Чимин приподнял голову и посмотрел в глаза Юнги. Напротив него были две темные радужки, в которых плясало пламя огня и вся боль, через которую Мину пришлось пройти. — Перед уходом я сжёг устав, потому что он не должен быть таким. Шайн не должен быть таким. Разве люди не создали его, чтобы быть счастливыми? Он был именно для этого, а этот устав… Эти дурацкие правила — это все чушь. Бог подарил нам любовь, и мы должны ценить ее и беречь, а не стыдиться и корить себя!

***

Этот вечер однотипно холодный, но в объятиях Чимина все играет другими красками. Мин морщится, пока Пак, оседлав его бедра, стирает запекшуюся кровь с брови и дезинфицирует спиртом. — Потерпи, — сосредоточенно шепчет Чимин, ласково придерживая лицо старшего за подбородок, — наши тренировки до добра не доведут. — А я горжусь тобой, — с усмешкой тянет Юнги, — ты разбил мне бровь прикладом, по-моему, это мой успех. — Юнги! Чимин чуть ли не роняет бутыль со спиртом, когда ощущает, что прохладные миновы руки скользят под слои одежды и забирается под резинку теплых штанов и белья. — Ч-что ты делаешь? — Чим смущенно улыбается, откладывая вату и бутылку на ободранную тумбу. Его тело отзывается на прикосновения мелкой дрожью, что заставляет пухлые губки слегка приоткрыться. Чимину страшно совсем немного, но он доверяет Мину больше, чем себе, больше, чем всему этому миру. Пак думает, что его кожа грязная и, вероятно, пахнет потом, когда губы старшего медленно исследуют изгиб его шеи, но сейчас нет никого желания отбиваться и строить из себя неженку. Руки Юнги сминают бока, будто говоря, что пока Пак в объятиях мужчины, никакая сука не посмеет навредить ему. Белая (к слову, уже совсем нет) толстовка, летит на пол. Чиминова кожа, даже спустя пару дней, все еще чище Миновой. У мальчика дрожат губы, когда он гибко прогибается и сам делает толчок бедрами. — Боже… Хен… Пухленькие ручки тянутся к толстовке старшего, Чимин поднимает ее за края и неловко снимает через чужую голову, стараясь не цеплять уши. И когда они оба, такие горячие и с обнаженными торсами, валятся на постель, Пак рвано выдыхает, хватаясь пальчиками за волосы Мина. Он остро ощущает, как твердеющая плоть Юнги упирается прямо в ягодицы, и это сводит с ума, заставляет слететь с катушек окончательно и забыть все уставы… — Доверься мне, — шепчет Мин совсем тихо, когда прижимается сильнее и отвлекает мальчика поцелуями, пока неуклюже шарит рукой по тумбе, ища что-нибудь подходящее. Находится лишь мазь. Мин думает, что нет ничего страшного в том, чтобы использовать именно ее. — Чиминни, — шепчет он в губы, на секунду отрываясь от них, — ляжешь на животик? Чимин послушно переворачивается, укладывая дрожащие руки под голову, и оборачивается через плечо, видя в руках Юнги флакончик с охлаждающей мазью. Ягодицы невольно сжимаются, но когда Пак ловит полный любви взгляд, по всему телу проходятся волны тепла, и все части тела сами невольно расслабляются. Юнги еще немного его тревожит, заботливо подкладывая под живот подушку и только после самозабвенно впивается в ягодицы пальцами, сжимая их и оставляя поцелуй на нежной коже. Вдоволь потерзав мякоть тела, Юнги медленно развел половинки и выдавил на ложбинку немного холодной мази. Каждое касание Юнги вызывает по телу дрожь. В горле застывает ком, когда старший ласкает и целует кожу ягодиц. Ему все еще страшно и неловко, ему кажется, что он грязный и пахнет неприятно, но Мин целует с таким удовольствием, причмокивает губами, так что страхи отступают… и зарождаются вновь, когда ложбинку меж ягодиц холодит вязкая субстанция. — Х-хён… — жалобно проскулив, мальчик впивается пальцами в подушку и зажмуривается, вновь напрягая ягодицы. — Все будет хорошо, — обещает старший, прижимаясь грудью к его спине и размазывает мазь, после чего медленно погружает одну фалангу в сжатый сфинктер, — расслабься, хорошо? — Х-хорошо… — как послушный мальчик Чимин расслабляется и позволяет погрузить в себя палец на одну фалангу. К его удивлению, это не вызывает у него боли, только небольшой дискомфорт. Горячая грудная клетка Юнги, прижимающаяся к спине, тоже действует умиротворяюще, и Пак приподнимает уголки губ в улыбке. Юнги отвлекает его поцелуями и несильными укусами в загривок. Растяжка хоть и отнимает время, Мин не дает возбуждению Чимина опасть, мягко надрачивая ему свободной рукой. Извиваясь в руках старшего, как пойманная змейка, Чимин тихо скулит. Попу слегка саднит от новых ощущений, но с другой стороны это кажется приятным. Возбуждение бы спадало, но Юнги старательно скользит по члену ладонью, и Пак только и делает, что толкается в ладонь старшего, расслабляясь. Когда дырочка мальчика уже готова принять большее, в отличие от самого Чимина, Юнги переворачивает его на спину и заглядывает в глаза, мягко ведя чистой от мази рукой по щеке. — Ты хочешь?.. — Д-да, — избегая взгляда Юнги, Чимин притягивает его за шею к себе и утыкается носом в висок, чуть шире раздвигая ноги, — боюсь… — Если ты захочешь, мы сразу остановимся, — Юнги мягко толкается бедрами, потираясь своим членом о аккуратный орган Пака. — Мгм, — тихо мычит Чимин, закусывая нижнюю губу, — сделай это, хён… Юнги сам уже еле контролирует себя, но забота о младшем не дает сорваться и сделать ему больно. Поэтому первый толчок выходит медленным, и Юнги сжимает в руках волосы Пака до звездочек перед глазами. В младшем было до невозможности узко, ведь мальчик был ангельски чист. Чимин послушно вскидывает бедра. Не зная, куда деть ручки, он укладывает обе на поясницу хёна и послушно ждет. По сравнению с пальцами, член старшего кажется невероятно огромным, пусть и имеет средние размеры. Только головки хватает, чтобы сжаться всем телом, но вместо того, чтобы соскользнуть, мальчик надавливает на поясницу Юнги и громко мычит, зажмурив глазки. Юнги шепчет что-то нежное, когда начинает двигаться, медленно и осторожно, чтобы не порвать своего ангела. Губами он пересчитывает капельки пота на висках Чимина, и специально трется животом об его член, замечая подрагивающие реснички. «А что, если я грязный там?» Чимина посещают дурацкие мысли только до той поры, пока старший не попадает по чувствительному комочку нервов. На секунду Пак теряется в пространстве и выгибается в спине, и ощутить это чувство хочется еще и еще. Мальчик сталкивается губами с губами старшего и тихо скулит, сквозь толчки, мешающие сказать фразу целиком, произнося: — Е…щё, ещё, хён… И хён дает ему еще и еще, несколько раз опять мажет головкой по простате и сам задыхается в хриплых стонах, покусывая губы Пака. В какой-то момент, вся темная часть захватывает Мина и дьявол мнет в своих руках мальчика-ангела, что стонет отнюдь не по-ангельски. В высоких стонах Чимина Юнги слышит пение небесных ангелов. И с ужасом осознает, что его хриплые стоны слишком уж созвучны с ангельским ансамблем. И ни один сейчас не против, что ангел с демоном сливаются в пошлом танце тел, напротив, только улюлюкают «наконец-то». Чимин, пытаясь отдышаться от своих стонов, старательно приподнимается на дрожащих локтях, затем опирается на ладошках и заваливает старшего на постель, оставляя упор на побитых от тренировок коленках. — Хочу так, хён… — горячо шепчет Пак, насаживаясь на всю длину самостоятельно и впиваясь пальчиками одной ладони Мину в плечо. Юнги инициативу в людях всегда любил, а в Чимине особенно (в нем он вообще все любил). Его руки удобно уместились на бедрах Чимина, а мозг наконец-то окончательно вышел из строя. Его заполонило удовольствие, которое росло не из-за физической близости, а от ощущения того, что это именно Чимин, что это его губы, его стоны, его маленькие ручки. Только он мог подарить не только грязную жажду чужого тела, а бабочек, что бились о ребра и кололи сердце своими острыми крыльями. Чимин зачем-то вспоминает, как на одной из тренировок по танцам они в шутку учили с девочками элементы пластичных движений. И так слишком гибкий во всех своих движениях он начинает извиваться, двигая ягодицами по кругу, и насаживаться на член Мина, с интересом наблюдая за его реакцией. Его самого это так сильно заводит, что он стонет на октаву выше и счастливо улыбается, ощущая сильные ладони на своей талии. Мысли о том, что он грязный, остаются на заднем плане, а затем совсем исчезают из головы. Их любовь самая чистая, самая правильная, пусть и в комнате пыльно, пусть рядом ободранная тумбочка, а матрас дырявый. Пусть половицы скрипят, краска с оконной рамы сползла, а в дверях, ведущих в темный коридор, чудятся страшные монстры с рогами в паутине. С Юнги становится светло… и это чувство наполняет с головой. Юнги сносит голову от этого мальчишки и он едва успевает выйти, тут же меняя их местами и пачкая чужую грудь белесыми каплями. Чимина он решает довести губами. Дрожащими от наслаждения руками он обхватывает у основания и сползает чуть ниже, чтобы взять в рот сочащуюся головку. Уж в этом опыта у него нет, но пары движений языком хватает, чтобы мальчик в его руках опять застонал. Чимин непроизвольно зарывается в волосы Юнги, сжимает пальчиками пряди и вскидывает бедра, не специально надавливая на голову старшего. — Х-хён… хён… ах-х… Новое чувство захлёстывает его до краев, губы бессвязно шепчут самое дорогое слово… Юнги хватает сжать губы вокруг головки, и Чимин, запрокидывая голову, закатывает глаза и стонет, изливаясь в рот Мина. Юнги самодовольно сглатывает и валится рядом с Чимином, нежно прижимая его к себе. Теперь он не белый, а Юнги не черный. Теперь они одно целое. Что-то, что нельзя сломать. — Я хочу все поменять, — вырывается у Юнги, когда сонный Пак тычется ему в шею, — хочу сделать так, что бы все, кто любят друг друга, могли показывать это, чтобы не было этой тупой войны, хочу… Разрушить стену, раз и навсегда. Чимин улыбается, прижимаясь всем телом к Мину, но сил ответить он не находит. Хочется сказать, что он согласен, и эта стена — лишнее, но язык присыхает к нёбу, а глазки слипаются. — Спи, сладкий, — шепчет Мин, целуя взмокшую макушку, и какой-то футболкой, что очень кстати оказалась рядом с матрасом, обтирает его. Редкие деревья, что отчаянно тянулись к лучам красного солнца, уже сбросили свои единственные листики, и сейчас торчали голыми ветвями, меж раскареженного бетона. Они были хрупким и ранимыми, но стойко держались, жаждя жизни. Как и Чимин. За несколько месяцев вдали от теплого дома и маминого печенья, Чимин, подобно тем деревьям, окреп и не прогибался не только под ветром, но и под дождем из пуль. Белая (уже точно нет) толстовка была обрезана и превратилась в кроп-топ. А вместо чистых джинс на Паке теперь красовались кожаные штаны с несколькими разрезами у колен, и одним, ну очень откровенным, у бедра. Волосы мальчика были выжжены найденным по случайности, осветлителем и сверху окрашены розовой краской. За которой, между прочим, Чимин сам выбрался в развалины и без помощи Мина сам справился. Изменилась не только внешность парня, изменился он сам. Его мягкие крылья ангела выросли и превратились в стойкую броню. Чимин повзрослел. Теперь он смотрел на кровь так же спокойно, как и на трупы людей, что переставали дышать от его пуль. Благодаря Юнги теперь он был одним из лучших снайперов города, а школьные знания, данные ему в Шайне, весьма помогли. Теперь Пак Чимин не был маленьким скромным мальчиком. Он был бойцом и гордостью Юнги. Его сыном, братом и женихом. Юнги долго вынашивал идею революции. Ища поддержки у отца в глазах, он расстраивался, потому что здесь Мин-старший был категорически против восстания. «Сынок, ничего не выйдет, это прямой путь к смертной казни»… Наверное, с одной стороны Юн понимал отца, ведь у него не осталось никого, кроме наследника. И все переживания старого человека, потерявшего жену, были весьма оправданы. Юнги все же нашел поддержку у других. Чимин встал на его сторону, Рей и Бон, за которыми подтянулись его десятки людей. Мин стал предводителем самой сильнейшей группировки, люди в которой решились на восстание.

***

— Рей, что у нас? Чимин фыркает, когда Юнги походит к девушке и случайно касается ее плеча своим. Мальчик сжимает приклад своего розового пистолета и отводит взгляд. — Вечером еще пятеро присоединятся к нам, милый, — сзади щёлкает затвор, и висок Рей холодит дуло розового пистолета. — Чим? — Юн тяжело выдыхает и закатывает глаза, отстраняя дуло чужого оружия в сторону. — Милого ты где здесь увидела? — А ты забыл, кто твою жопу радужную спас? — с усмешкой тянет девушка, даже не дернувшись. — Я тоже не раз тебя вытаскивал, так что квиты. А если опять услышу такое про моего хёна, используем твою голову вместо нашего флага. Да, милая? — Юнги с девушкой синхронно закатывают глаза и фыркают, знают, что это любовь у Чимина такая.

***

Первый снег был мягким и нежным, как душа Чимина до переезда из Шайна. Но он креп и становился сильнее, заставляя жителей по обе стороны от стены прятаться по своим домам и укрытиям. Всех, кроме группы, что собиралась разрушить это разделение. С последним щелчком перезаряда, они пускают в небо одну единственную сигнальную ракету, и из-под обломков зданий и вялых хижин начинают, словно звери, сползаться люди. Люди, которым надоело воевать, люди, которые хотят свободно гулять со своими детьми, люди, которые хотят перестать прятаться, люди, которые хотят свободно любить. Под частыми хлопьями снежинок с двух сторон главной дороги, которая была перечеркнута стеной, шли те, кто был готов отдать свою жизнь за ту жизнь, что ждет выживших, после того, как прогремит выстрел последней пули. Люди шли с обоих сторон, из Шайна за свободой, с другой стороны за солнцем. Когда-то правительство хотело создать идеальный мир, но получилось два города, один хоть и с видом благополучия, но с такими же несчастными людьми, как и заключенные с другой стороны. Но всему этому должен был настать конец. Черный и белый должны были слиться воедино и образовать мир, в котором будет место для каждого. Чимин, сжимая в одной руке дробовик, а в другой руку Юнги, надеялся, что они оба увидят этот новый мир, и будут так же держаться за руки, уже без оружия и на залитой солнцем дорожке. И все будет совсем по-другому. Только одно останется прежним. Их любовь.