Больше нечего терять

Просыпаюсь легко, будто не проплавал всю ночь чёрт-те где, погружаясь во сны о медленно дрейфующих по просторам галактики звёздах, а сомкнул веки для того, чтобы моргнуть. Просыпаюсь на раз, что странно, учитывая, сколько проторчал за ноутом, прежде чем упасть лицом в подушку, и, подкатившись к краю кровати, нашариваю где-то тут, около подушки, брошенный мобильник. Слишком уж сильно подозрение, что проспал не три, а сорок три часа и проебал предзащиту. Почему бы и нет, собственно? Довольно скучно живу последнее время, а тут сразу и БДСМ, и игрища, правда не с биологическими, а со взрывоопасными жидкостями, но весело же. Оживит картинку, украсит пейзаж и прочие бла-бла-бла. Нашариваю тапки, потому что крайне не желаю драить цепляющий отпечатки паркет, и наконец сажусь. Зевок выходит откровенно так себе. Так себе настолько, что и поныть не выйдет на тему извечного недосыпа. Ну и ладно. Ну и хер с ним. Поднимаюсь, в кои-то веки не забыв пихнуть мобильник в карман свободных спальных шорт, и шлёпаю в сторону ванной, упорно игнорируя звуки доносящейся с кухни возни. Запахи, что наверняка уже умудрились просочиться даже в подъезд, игнорирую тоже. Сначала щётка и отлить, после – праздник к спине прилипшего из-за отсутствия ужина живота. П – последовательность. П – правильный порядок действий. Поднял бы указательный палец вверх, да кривляться не для кого. Шаркаю подошвами тапок по коридору и усилием воли не поворачиваю шею в сторону кухни, а, шлёпнув ладонью по выключателю, затаскиваю себя в ванную, в которой помимо душевой, унитаза и раковины уместилось ещё и скромных размеров джакузи, которым если кто и пользуется, то только пыль да, может, мимо проходящие тараканы устраивают свои жучиные пати. Не знаю наверняка, пока ни разу приглашён не был. Да и не курил ничего из того, под чем могли бы пригласить. Сплошная рутина, а из высокоградусного только кефир, и не то чтобы я страдал из-за этого, но периодически хочется проверить, не поросла ли плесенью спина. Почти не размыкая век, нашариваю свою зубную щётку в стакане и так и пихаю её за щёку, забыв про пасту. Вроде и выспался, и соскочил, а не свалился с кровати лицом вниз, но выходить из квартиры совершенно не хочется, и коварный организм имитирует недосып. К моей чести, это единственное, что он имитирует, и, похалявив немного, начинает выполнять привычный алгоритм. Поворачиваю краны, добираюсь до пасты, умываюсь после чистки зубов и, не удержавшись, пихаю голову под прохладную воду. Волосы совсем короткие, высохнут на раз. Волосы совсем короткие, вовсе не те патлы, что болтались раньше, и это кажется мне одним из признаков наступившей взрослости, что ли? Не знаю, как ещё обозвать. И состояние, и ощущение. Касаюсь мочек ушей, с которых совсем недавно сняли швы, и на секунду даже не верю, что вот это вот я. Такой весь серьёзный, взрослый я. С дипломом и почти оконченным первым курсом магистратуры. Не верю было, а после смаргиваю холодные капли с ресниц и, выдохнув, раздумываю: не нырнуть ли всё-таки в душевую, чтобы проснуться не только туловищем, но и тем, что внутри черепа? Голова странно пустая, и это раздражает. Хочется как можно быстрее избавиться от этого ощущения и перестать чувствовать себя плесенью. Хочется, но ноги отчего-то отказываются нести в нужном направлении, и я так и торчу у раковины, сжав зубами щётку. Умываюсь ещё раз, прямо так, рискуя врезать ладонью по пластиковому хвостику, и на какое-то время тупо зависаю над раковиной, разглядывая утекающую в слив воду. Вглядываюсь до тех пор, пока появившаяся в поле зрения рука не проскользнёт мимо моих рёбер, не перекроет оба крана. Закатываю глаза и, выпрямившись, поднимаю голову, чтобы пересечься взглядами с тем, кто только что нагло помешал мне растрачивать невосполнимые природные ресурсы. С тем, кто бесцеремонно выдёргивает щётку из-за моей щеки, споласкивает её и невозмутимо возвращает в стакан. – Мне вообще-то не три годика и зубы я могу почистить сам. – Кривлюсь больше напоказ, демонстрируя тому, кто подкрался со спины, как я "могу сам", но нарываюсь только на добрый смешок и толчок плечом. – Иногда мне кажется, что не можешь. – Ой, да иди ты… – Отмахиваюсь лениво, всё ещё размышляя о душевой, и заканчиваю фразу, только как следует принюхавшись. Ещё бы, дверь в ванную он не закрыл, и теперь запах съестного плавает и среди кафельных стен. – На кухню к своим блинам. Или что у тебя там? Блины же? – Блины, – подтверждающе кивает, и мне даже становится стыдно на мгновение. Стыдно за шуточный посыл и задумчивую морщинку, залёгшую между его бровей. – Ты же вчера и бормотал о блинах, когда засыпал. – Серьёзно? – Оборачиваюсь и недоверчиво смотрю на него, задрав голову так, чтобы упереться макушкой в плечо. – Ты уверен, что я бормотал, а не ругался? Пожимает плечами и обнимает, обхватив под грудью. Становится теплее, и все мои "ой надо же, какой бодряк" незамедлительно улетучиваются. Хочется вернуться в кровать и не вылезать из неё минимум до вечера. Да только кто мне позволит? У нас же важные дела. У него свои, а у меня свои. Но ни те, ни другие нельзя отменить, как бы сильно ни хотелось. Нельзя, потому что моя совесть попросту выгонит меня пинками, и хорошо, если даст нормально собраться, а не пнёт в подъезд в домашних шортах. Моя совесть, которая сейчас будто дремлет и касается щекой моих волос. Встал раньше меня, чтобы заморочиться с этими треклятыми блинами. Надо вот ему оно было? Можно было сожрать и тост с кофе, никто бы не обломался. Можно было, но попробуй тут не проникнись, когда так заботятся. Выдыхаю через нос, расслабляюсь ещё больше и готов уже съехать вниз, подобно потёкшей на жаре желейке, как щёлкает пальцами перед моим носом, привлекая внимание, а после и по самому носу, когда кривлюсь и не желаю открывать глаза. – Давай, шевелись. – Ну мам, можно я останусь дома? – тяну максимально нудно и почти в нос, прикидывая, не симулировать ли насморк, и заранее знаю, что не прокатит. Знаю, что не прокатит, но подурить безумно хочется. – Всего один денёчек поваляюсь лицом вниз и позырю какую-нибудь дичь? – Нельзя. – И не глядя знаю, что сейчас отрицательно качает головой. И не глядя знаю, что его порой подмораживает моя мнимая безответственность, но вряд ли он об этом когда-то скажет. Может, лет через пятьдесят обронит небрежно за вечерней капельницей, и то не факт. – Пошли. Покорно опускаю подбородок и позволяю утащить себя за руку в коридор, а там и на аскетичную, всю в матово-серых панелях кухню. Падаю на ближайший стул и уже не удивляюсь расставленным загодя тарелкам и вообще куче лишней посуды на столе. Какая разница, сколько тарелок пачкать, если моет их посудомойка? Ставит передо мной маленькую чашку кофе, двигает сахарницу и усаживается напротив. Глядит долго, с бесконечным терпением во взгляде. Не выдерживает, лишь когда я, в очередной раз выскользнув куда-то, принимаюсь ковыряться в сахарнице и разламывать на части аккуратные кусочки ложкой. – Ну что ты зависаешь всё время? Пожимаю плечами и принимаюсь размешивать так и не подслащённую жижу, начавшую остывать и становящуюся довольно мерзкой. Жижу, что изрыгает его демоническая, даже с виду дорогущая кофеварка, с которой я никак не подружусь. – Это потому что ты меня не развлекаешь. Попытка переложить на него всю ответственность такая себе, хиленькая, но зато вызывает улыбку. И складки на лбу, которым совершенно точно рано там быть, разглаживаются. – Мне спеть? Прикрывает рот своей маленькой чашкой, но даже так заметно, что веселится. Веселится ещё больше, когда я протестующе вытягиваю руки вперёд и начинаю тараторить, заметно оживившись. – Упаси с… – осекаюсь, прекрасно помня об "отвратительном подростковом жаргоне", и поправляюсь так ловко, что даже не замечает, – социальные службы, оказывающие помощь пострадавшим от морального насилия. Расскажи лучше что-нибудь. – Да нечего мне рассказывать. – Допивает свой кофе и, помедлив немного, решает, что можно ещё. Поднимается на ноги и продолжает разговор, повернувшись ко мне спиной. И что-то мне подсказывает, что всё это для того, чтобы не видеть, как я, игнорируя вилку, сворачиваю и запихиваю в рот уже второй блин. – На работе всё по-старому. Дома… Ты сам знаешь, что дома. А рассказывать про мужика, который пытался всучить мне зарядку для телефона в пробке, как-то не очень увлекательно. – Это как посмотреть на ситуацию, – возражаю с набитым ртом и аккурат в тот момент, когда, ожив, зашипит адская машина, извергающая эспрессо. – Добавь в неё экшна, представь, как этот мужик бежал за тобой по крышам соседних машин? Морщится только в ответ и качает головой. – Кирилл. – Ну что "Кирилл"? – Что? Что ты разговариваешь со мной как с дошкольником и пытаешься одёрнуть за то, что тебя накрыли меланхоличные настроения? – Что ты тухнешь? – А ты собираешь ерунду. Возвращается за стол и скрещивает руки поперёк груди. Возвращается за стол, но усаживается не напротив, а сбоку, отчего-то предпочтя другой стул. – Ну вот такой я есть. – Разглядываю рукав его свободной домашней футболки и понимаю, что по стечению обстоятельств на мне сегодня такая же. Такая же серая, просторная, без рисунков, лишних деталей и смешных надписей. Понимаю, что невольно пытаюсь стать таким же серьёзным, как он, и ни хуя, ни хуя у меня не выходит. И не то чтобы я не хотел, вовсе нет, ещё как хотел бы! Хотел бы уже перебраться за черту "подростковых глупостей" и срастись со шкурой взрослого ответственного человека. – Сборщик ерунды. Откажись от меня, попроси поменять по гарантии. – У твоей мамы попросить? Так Снежане уже сделал предложение мой старший брат, а других родственников схожего возраста у тебя нет. Не на кого менять, придётся терпеть то, что есть. – Так уж и терпеть? – уточняю, приподняв брови, и он, не удержав лица, расплывается в улыбке. Иногда мне не то что кажется, иногда я просто уверен, что именно это ему во мне и нравится. Это, которое отвечает за ерунду, копящуюся в моей голове, и ставшие редкими уже, безумные идеи. – Обиделся? О, ну да, конечно. Сейчас надую губы, а после и гигантских размеров соплю ноздрёй. – Ты серьёзно считаешь, что я похож на пятилетнего? – переспрашиваю и ловлю себя на том, что это уже смахивает на шифр. Этот вопрос. Самый частый из всех, что я задаю. И ответ на него всегда разный, в зависимости от ситуации. – Изредка. – Закатываю глаза, но никаких комментариев не отпускаю, ожидая, что же добавит. – Ешь. Поглядывает на наручные часы, слегка морщится, и я невольно кошусь на циферблат настенных. Надо же, и мне через сорок минут бы выгрести неплохо. – Уж это я умею и без поднесённой ко рту ложечки, – отвечаю просто для того, чтобы не оставлять за ним последнее слово, даже зная, что торопится и просто проигнорирует, и максимум, что мне светит, – это кивок, а не полноценная перепалка. Так и оказывается. Поднимается на ноги, обойдя стол, наклоняется, чтобы коснуться губами моей щеки, и выходит с кухни, залпом допив свой кофе. – Составишь посуду? Размашисто киваю и лишь чудом не впечатываюсь лбом в сахарницу. Надеюсь, что он этого не заметил, иначе слушать мне потом ещё полвечера о всё тех же подростковых замашках и полном отсутствии серьёзности. Слушать и слушать, пока не заткну его, такого всего взрослого, аж на полгода раньше меня вылупившегося, языком или чем поинтереснее. Сейчас вот тоже слушаю, как он ходит по комнате, открывает шкаф и шуршит своими рубашками. Слушаю, делая маленькие глотки из крошечной, пятидесятимиллилитровой чашки и вспоминаю свою прошлую, на пол-литра, даже втайне страдаю о том, что похерил её где-то при переезде. Слушаю и, когда выбирается в коридор, даже оборачиваюсь, чтобы проводить взглядом, крикнуть дежурное "Хорошего дня, Миш" и услышать то же самое в ответ. Маленький ритуал или вроде. Маленький ритуал, как шуточная перепалка под кофе. Прикрывает за собой дверь, а я, запихав в рот первый свёрнутый в трубочку блин, тоскливо думаю о том, что не получится как в школе. Не получится проебать все свои важные дела, спрятавшись под одеялом.